Катя встала, прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами, волосы, которые она не успела уложить, бледная кожа — она выглядела уставшей. Не такой, какой была семь лет назад, когда Олег называл её «своей солнечной девочкой». Тогда её глаза горели, а смех звенел, как колокольчик. Теперь же она чувствовала себя тенью той Кати.
— Надо что-то менять, — сказала она своему отражению, но голос дрогнул.
Она вернулась в кухню и начала готовить ужин — обычные макароны с сосисками, ничего особенного. Но даже эта рутина не успокаивала. Мысли путались: то она представляла, как собирает чемодан и уходит, то видела, как они с Олегом сидят за этим самым столом через год, смеются и планируют отпуск.
Дверь хлопнула — Олег вернулся. Его шаги были тяжёлыми, будто он тащил за собой не только усталость, но и вину.
— Привет, — он остановился в дверях кухни, держа в руках пакет из супермаркета. — Я купил твои любимые йогурты.
Катя взглянула на него. Его глаза, обычно тёплые, как кофе, сегодня были мутными, словно он тоже не спал ночь.
— Спасибо, — сухо ответила она, помешивая макароны. — Ужин скоро будет.
— Катя, — он сделал шаг вперёд, но остановился, заметив её напряжённую позу. — Давай поговорим.
— О чём? — она не обернулась, продолжая смотреть на кипящую воду. — О том, как ты решил, что наши мечты ничего не значат?
Олег вздохнул, поставил пакет на стол и сел. Его пальцы нервно теребили край скатерти — старой, с выцветшими ромашками, которую они купили на блошином рынке в их первый год вместе.
— Я не хотел тебя обидеть, — начал он. — Правда. Я думал, что делаю правильно. Родители… они же старенькие уже. Папе семьдесят, маме под шестьдесят. Если с домом что-то случится, они просто не справятся.
Катя наконец повернулась к нему. Её руки дрожали, но она старалась говорить спокойно.
— Олег, я понимаю, что твои родители важны. Но почему ты не спросил меня? Почему не сказал: «Катя, нам нужно помочь моим, давай обсудим»?
Он опустил голову, глядя на свои ладони.
— Потому что знал, что ты будешь против, — честно ответил он. — Ты бы сказала, что это наши деньги, что мы копили их для себя. И я. я не хотел спорить.
— Не хотел спорить? — её голос задрожал. — Олег, это не спор. Это наша жизнь! Наши планы! Ты просто взял и решил за нас двоих.
— Я думал, ты поймёшь, — он поднял глаза, и в них мелькнула боль. — Ты всегда была такой доброй, Катя. Всегда помогала, когда я просил.
— Да, — кивнула она, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Но я устала быть доброй за свой счёт. Устала быть той, кто всегда уступает.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как питерский туман. Макароны закипели, и Катя сняла кастрюлю с плиты, чтобы не дать им развариться. Она всегда следила за такими мелочами — чтобы всё было правильно, аккуратно. А в их браке аккуратности уже не осталось.
— Я записалась к психологу, — вдруг сказала она, не глядя на него. — Завтра иду.
Олег замер, его брови приподнялись.
— К психологу? — переспросил он. — Это что, теперь я псих какой-то?
