Дома её уже ждали. Игорь стоял в прихожей, взъерошенный, растерянный, с красными глазами. — Где ты была? Я с ума сошёл! Мама звонит, Марина в истерике, полиция…
Анна прошла мимо, поставила сумку, сняла пальто. — Всё решилось, — коротко сказала она. — Марину никто не тронет. Эти «коллекторы» оказались мошенниками.
— Ты что? Сама туда ходила? — Игорь шагнул к ней, схватил за руку. — Ты хоть понимаешь, чем рисковала?
Она посмотрела на него спокойно. — Понимаю. А ты понимаешь, чем рисковал, когда собирался продать мой дом за долги сестры?
Он опустил глаза. — Я не хотел зла… — Но сделал бы, если б я не встала поперёк.
Молчание было долгим, густым. Только за окном капала вода с крыши — оттепель пришла, хоть и середина февраля.
Анна впервые увидела мужа как будто со стороны — не как партнёра, а как человека, уставшего от своей жизни, от чужих решений, от ответственности. В нём не было злобы — только слабость. И это пугало больше всего.
Днём пришла свекровь. Без стука, как обычно. — Ну что, довольна? — начала она с порога. — Полиция, позор, соседи!
Анна молча наливала себе чай. — Наталья Ивановна, садитесь, — сказала она спокойно. — Будете чай?
— Не буду я ваш чай! — вскинулась та. — Что вы наделали! Марина теперь в депрессии, Дима плачет, Игорь нервный!
— А я спокойная, — ответила Анна. — И впервые за восемь лет — свободная.
Свекровь осеклась. — Что ты сказала?
Анна достала со стола папку с документами. — Я подала заявление о разводе.
Воздух будто стал плотнее. Наталья Ивановна даже присела. — Это шутка?
— Нет. У меня нет претензий к Игорю. Просто мы разные. Он привык жить чужими решениями. А я больше не хочу быть декорацией в его жизни.
Из спальни вышел Игорь — он всё слышал. — Аня… подожди. Ты же не можешь вот так. Мы столько всего… — Я могу, — сказала она. — Потому что всё остальное уже не имеет смысла.
Он подошёл ближе, но не дотронулся. — Я всё исправлю. — Не надо. Исправлять уже нечего.
Она посмотрела на него — усталого, растерянного, чужого. И вдруг вспомнила, как когда-то он стоял под дождём с букетом ромашек, как смеялся, как обещал, что никогда не предаст. Обещания — это как старые ключи: иногда они остаются, но замки давно заменили.
После их ухода квартира стала тихой. Слишком тихой. Только часы тикали на стене. Анна села у окна. На подоконнике лежали детские рисунки — чужие, оставшиеся после племянника, когда тот однажды приходил. Солнце пробивалось сквозь тюль, и на этих рисунках — корявых, цветных — вдруг стало видно что-то живое, настоящее.
Телефон зазвонил. Это была Марина. Голос тихий, будто после болезни: — Аня… я не знаю, как тебе благодарить. Если бы не ты…
— Не надо, — перебила Анна. — Просто живи дальше. Без долгов. Без лжи.
— Я постараюсь. — Постарайся. И не слушай маму.
Марина засмеялась сквозь слёзы: — Это невозможно, но попробую.
Вечером Анна вышла во двор. Воздух пах талым снегом и чем-то свежим. Соседка развешивала бельё, как восемь лет назад. Всё то же — но в этот раз Анна смотрела иначе.
