Он открыл рот, но с кухни уже донёсся голос Тамары Павловны, звонкий, как чайник на плите: — Сашенька, сынок, ты иди кушай! Я котлеты пожарила, ещё горячие!
Соня не двинулась. Только тихо сказала: — Вот видишь, она уже командует. Как будто я тут прислуга.
— Ну хватит драму устраивать, — поморщился Саша. — Мама у нас не чужая, пусть живёт, если ей тяжело. Тебе-то что, не жалко ведь?
— Жалко! — впервые повысила голос Соня. — Мне жалко себя! И свои нервы жалко, и квартиру жалко, и тебя жалко — как ты, взрослый мужик, под юбку к матери обратно полез!
Он побледнел. — Не перегибай.
— А кто перегибает? Я или твоя мать, которая уже родственников сюда вселяет, как в общежитие?
Из кухни показалась сама виновница: в переднике, с половником, с лицом мученицы. — Сашенька, ты слышал? Она меня оскорбляет!
— Мама, — тихо сказал он, — подожди.
Но она уже завелась: — Нет, я не промолчу! Я в этой квартире ни дня спокойно не могу. Она всё своё, своё! А я что — враг?
— Это МОЁ жильё, — отчеканила Соня. — Купленное мной, до брака, моими деньгами.
— Ой, опять! — всплеснула руками Тамара Павловна. — Твоя, не твоя… А муж у тебя кто, мебель?
— Если дальше так пойдёт — то да, мебель, — сказала Соня жёстко. — Стоит, пыль собирает и слова сказать боится.
Саша сжал кулаки, будто хотел что-то сказать, но не смог. — Я пойду, — пробормотал он, — подышу.
И вышел, хлопнув дверью.
Вечер прошёл в тишине. Тамара Павловна демонстративно молчала, только вздыхала каждые пять минут, как будто умирает. Настя тихо ржала в телефоне. Соня сидела на балконе, курила и смотрела на мокрые октябрьские огни.
«Может, я зря?» — мелькнуло в голове. — «Может, надо было потерпеть ещё чуть-чуть?» А потом вспомнила, как та же Тамара Павловна полгода назад критиковала её платье: «ну кто так замуж выходит, у всех белое, а у тебя серое». Нет, не зря. Ни грамма не зря.
Утром дверь звякнула ключом — Саша вернулся. Глаза красные, волосы взъерошенные. — Сонь, — сказал он тихо. — Я не хочу ругаться.
Она стояла у окна, не оборачиваясь. — Тогда скажи: кто будет жить в этой квартире? Я и ты — или мама с племянниками?
Он помолчал, потом развёл руками: — Ну нельзя же родню выгонять, Сонь… Не по-человечески как-то.
— Зато по-человечески, когда меня выгоняют из моего дома, да?
Он опустил голову. — Я не хотел, чтобы всё так было.
— А что ты хотел? Чтобы я молчала и улыбалась, пока твою маму с Колькой к прописке тянут?
Он ничего не ответил. Только посмотрел как-то жалко, по-мальчишески. И в тот момент Соня поняла — всё. Кончилось. Даже если он останется, жить они уже не смогут.
— Саша, — сказала она тихо, но отчётливо, — уходи.
— Уходи. Я устала быть удобной.
Он выдохнул, взял сумку и пошёл к двери. Не оглянулся. Тамара Павловна выбежала из кухни: — Сынок, ты куда?!
— К тебе, мам, — сказал он глухо.
И всё. Дверь захлопнулась, и тишина осела, как пыль.
Соня долго стояла, прислушиваясь к этой тишине. Сначала казалось, будто мир остановился. Потом вдруг стало легко. Даже дышать стало проще.
