Я отшатнулась, наткнувшись на холодильник. Воздух перестал поступать в легкие. В ушах стоял ее визг, а перед глазами — испуганное, жалкое лицо моего мужа, который не произнес ни слова в мою защиту. В этой маленькой кухне рушилось всё. Не только мои мечты о квартире. Рушилась вера в этого человека, с которым я делила жизнь. Рушилось мое понимание семьи.
И в этот момент, сквозь шум в ушах, я поняла самое главное. Спорить, доказывать, пытаться говорить о справедливости — бесполезно. Это не диалог. Это требование данника с покоренной территории.
И я должна была выбрать: сдаться или объявить войну.
Грохот захлопнувшейся входной двери отозвался в тишине квартиры, словно выстрел. Следом за ним умолк и визгливый голос Светланы Петровны, растворившись в подъезде вместе с топотом каблуков. Они ушли. Унесли с собой обещание скорого возвращения, оставив после себя выжженное поле.
Я стояла, прислонившись спиной к холодной дверце холодильника, и пыталась отдышаться. В груди колотилось что-то горячее и острое, комок обиды и ярости, который мешал сделать полный вдох. Руки все еще дрожали.
Алексей медленно поднялся с пола, куда его буквально вогнал материнский взгляд. Он не смотрел на меня, отряхивал невидимую пыль с колен, его движения были замедленными, виноватыми.
Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Ее надо было разорвать.
— Ну? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой давящей тишине. — Что ты скажешь?
Он наконец поднял на меня глаза. В них не было раскаяния. Там была усталая покорность и раздражение.
— Что сказать-то, Катя? — он развел руками. — Ты же сама все видела. Мама не успокоится. Она будет звонить, приходить, устраивать сцены. До тех пор, пока не получит то, что хочет.
Он произнес это с такой простотой, как будто говорил о дожде за окном. Как о неизбежном явлении природы, с которым бесполезно спорить.
— И что? — голос мой окреп, в нем появились стальные нотки. — Ты предлагаешь просто отдать ей мои деньги? Твоей сестре, которая ни дня не проработала, и твоему брату с его дурацкими схемами? Ты это предлагаешь?
— Ну, не совсем отдать… — он замялся, потупив взгляд. — Как бы в долг. Помочь семье не грех. А то они правда в сложной ситуации. Мама не врет.
Во мне что-то оборвалось. В долг. Слово, которое в лексиконе его семьи означало «навсегда». Я представила Иру, тратящую эти деньги на новую куртку или посиделки в кафе, и Сережу, проматывающего их за одну ночь в якобы «перспективный проект».
— Это не «долг», Алексей! — я оттолкнулась от холодильника и сделала шаг к нему. — Это грабеж средь бела дня! И ты… ты стоишь на их стороне? Твоя жена отбивается от твоей же семьи, а ты молчишь, как рыба об лед, а потом приходишь и говоришь, что надо просто отдать? Ты вообще меня слышишь?
— Я тебя слышу! — внезапно вспыхнул он. — Но я и их слышу! Мне с этой истерикой жить! Мне мама каждый день будет звонить и рассказывать, какая ты жадина! Мне с этим потом разбираться!
