Он произнес это с такой уверенностью, с таким ожиданием благодарности в голосе, что у Кати на мгновение перехватило дыхание. Она смотрела на него, не веря своим ушам. Цифры ударили по сознанию с физической силой. Двадцать миллионов. Пятьсот тысяч. Пятьсот тысяч за всю ее жизнь, за ее воспоминания, за ее единственный и настоящий угол.
— Ты… ты с ума сошел? — выдохнула она наконец. Голос ее дрожал. — Какой договор дарения? Какие пятьсот тысяч? Это же грабеж средь бела дня!
Лицо Алексея мгновенно изменилось. Мягкость и деловая серьезность слетели с него, как маска, обнажив раздражение и злость.
— Ах, грабеж? — он резко поднялся с дивана и возвысился над ней. — Я тебе предлагаю цивилизованное решение! Мы купим нормальную квартиру! Ты будешь жить в прекрасном районе, как человек! А ты тут со своей развалюхой за душу цепляешься! Это просто стены, Катя!
— Для тебя — стены! — вскрикнула она, тоже вставая. Слезы подступили к глазам, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. — Для меня это дом! Это бабушкин дом! Ты же знаешь! Ты прекрасно знаешь!
— Твоя бабушка давно в земле, а мы живые люди и должны думать о будущем! — рявкнул он. — О моем будущем! Мне нужен статус, мне нужен кабинет для встреч! Я не могу тащить клиентов в это старье, где пахнет нафталином!
— Тогда снимай себе кабинет! Или купи на свои деньги! Почему я должна отдавать тебе свое? За копейки!
— Это не копейки! — его лицо исказила гримаса ярости. — Это большие деньги! И знаешь что? Я вижу, какая ты на самом деле жадная. Жадина! Ты вообще моя жена? Ты вообще нашу семью любишь? Или ты замуж вышла только ради своей халупы?
Эти слова прозвучали как пощечина. Катя отшатнулась. Все, что она делала для него, для их общего быта, вся ее любовь и забота — все это в один миг было перечеркнуто и названо жадностью.
— Выйти замуж ради квартиры? — прошептала она, и голос ее сорвался. — Да я… я…
Она не нашлась, что сказать. Ком стоял в горле. Она видела перед собой не того мужчину, в которого когда-то влюбилась, а чужого, озлобленного человека, смотрящего на нее глазами своей матери.
— Я не подпишу никаких бумаг, — тихо, но очень четко сказала Катя. — Никогда. Ты понял?
Алексей тяжело дышал, его кулаки были сжаты.
— Подумаешь, королева Никольская, — прошипел он с ледяным презрением. — Мы это еще посмотрим. Мама права — тебя нужно ставить на место.
Он развернулся и, громко хлопнув дверью в спальню, оставил ее одну в центре гостиной. С кухни донесся запах горелой картошки. Запах ее рухнувшей жизни. Катя медленно опустилась на пол, обхватила колени руками и закрыла лицо. Первый акт семейной драмы окончился. Теперь она знала — война объявлена. И на кону было все.
