— А ну назад. — мой голос был чужой.
Я схватила чемодан и выкатила его обратно на лестничную площадку.
— Ты что, совсем?! Ты обязана пустить! Я сестра твоего мужа!
— Ты мне не сестра. — сказала я спокойно. — Ты человек, который решил, что я должна. А я никому ничего не должна.
Свекровь шагнула ко мне, лицо красное:
— Да как ты смеешь? Я думала, ты почти как дочь!
— А я тебе не дочь. — я посмотрела ей прямо в глаза. — И никогда не буду. Я не обязана жить по вашим правилам.
Тут вышел Дима. Увидел нас. Чемодан. Слова, которые повисли в воздухе.
Он долго смотрел. А потом сказал тихо, но твёрдо:
— Мама. Оля. Уходите.
И я впервые увидела, как свекровь теряет дар речи.
— Ты… против нас? — прошептала она.
— Я — за жену. — ответил он.
Они ушли. Дверь закрылась. Пакеты с продуктами так и стояли на полу.
Я опустилась на стул. Руки дрожали. Грудь болела, как будто меня ударили.
— Я с тобой. — сказал он.
После той субботы в квартире словно воздух поменялся. Не то чтобы стало тише — наоборот, тишина стояла такая, что от неё звенело в ушах. Казалось, стены слушают, ждут, когда мы что-то скажем, когда кто-то из нас сорвётся.
Дима первые дни ходил как в тумане. На работу — молча. С работы — молча. Садился за ноутбук и делал вид, что занят. Я тоже молчала. Не потому что обижалась. Просто понимала: слова сейчас не клеятся, они только ломают.
Но телефоны не молчали.
Оля писала каждый день. Иногда «обиженно»:
«Ты разрушила семью. Ты думаешь, это так просто закончится?»
Иногда — уверенно, холодно:
«Мама консультировалась. Ты не сможешь долго сопротивляться. Если начнётся суд — ты проиграешь.»
А свекровь звонила Диме. По часу, по два. Он сначала выходил из комнаты, говорил тихо, закрывая ладонью микрофон. Потом перестал закрывать. Я слышала каждое слово.
— Мама, хватит… — Нет, квартира её, да… — Я понимаю, но ты не можешь… — Нет, я не разведусь. Не начинай.
И вот это «не начинай» звучало так, будто она уже начала.
Я лежала на диване, смотрела в потолок и думала: А что, если она правда будет давить до крови? А Дима… выдержит ли он?
Через неделю в подъезде у нас на стене появилась записка, написанная от руки, крупно, маркером:
«Некоторые тут жадные. А мужья-то потом уходят.»
И подписано: «Добрые люди».
Я стояла и смотрела на эти буквы, и казалось, что у меня внутри горит лампа, которая вот-вот взорвётся.
Дима сорвал листок, смял, выбросил. Но мы оба знали — кто это написал.
На следующий день в садике, где я работала логопедом, ко мне подошла коллега:
— Катюш, у вас там дома всё нормально? Мне… мм… рассказали, что у вас какие-то тяжёлые обстоятельства…
И я поняла: они уже пошли по людям.
Сидела в раздевалке, руки на коленях, пальцы белые от напряжения, и думала: Это игра на измор. Меня просто выдавливают.
— Дим, я не выдержу, если это будет продолжаться. Я не выдержу жить в состоянии «вот-вот».
Он сел напротив, пальцы переплёл, голову опустил.
— Я знаю. — сказал тихо. — Но я тоже как будто между двух… сторон.
— Между мной и кем? — я подняла голову.
