Она опустила телефон и посмотрела на мужа. Смотрела прямо, не отводя глаз.
— У тебя есть десять минут, чтобы собрать свои вещи и уйти. И забрать… эту женщину. Или тебя выведут сотрудники полиции.
Дмитрий замер. Он видел, что она не блефует. В ее глазах не было ни злобы, ни истерики — только сталь. Он обернулся, посмотрел на испуганное лицо матери, на чемоданы, на дверь, за которой была его — нет, ее — квартира. Его плечи вдруг ссутулились. Вся спесь, вся самоуверенность с него разом ушли, оставив лишь растерянного, пойманного на вранье мальчишку.
— Хорошо, — сипло выдохнул он. — Хорошо. Получай как хочешь.
Он рванул к себе связку ключей, с силой швырнул ее на пол перед ней. Металл звякнул о ламинат.
— Куда?! — взвыла Людмила Васильевна. — Димочка, да ты в своем уме? Она же нас на улицу выставляет!
— Я сказал, пошли! — это был уже не приказ, а отчаянный, униженный крик. Он схватил самый большой чемодан и потащил его к лифту, не глядя ни на мать, ни на жену.
Людмила Васильевна, бормоча что-то невнятное о неблагодарных детях и стервах, сгребала свои сумки. Лифт приехал. Дверь открылась. Последнее, что Юлия увидела, — это спину мужа и полные ненависти глаза его матери. Дверь лифта закрылась.
Тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная только биением ее собственного сердца. Юлия медленно наклонилась, подобрала ключи. Зашла в квартиру, заперла дверь на все замки. Ригель щелкнул громче, чем когда-либо. Вторая точка.
Она не плакала. Она обошла всю квартиру, комнату за комнатой, проводя ладонью по стенам, по косякам дверей, по столешнице на кухне. Ее стены. Ее двери. Ее кухня. Запах свежей краски и нового ламината был запахом ее победы. Горькой, одинокой, но победы.
На следующий день, в обеденный перерыв, она пошла в ЗАГС. Заявление на развод. В графе «причина» она вывела твердым почерком: «Утрата доверия и невозможность дальнейшего совместного проживания».
Дмитрий звонил. Сначала яростно, потом умоляюще. Она не брала трубку. Сообщения сыпались одно за другим.
«Юль, давай поговорим нормально. Ты все слишком драматизируешь».
«Мама уехала к Ольге в деревню. Доволен? Теперь у нас никто не живет».
«Неужели наша семья ничего не стоит? Из-за какой-то бытовухи все рушить?»
Она читала и стирала. «Какая-то бытовуха». Для него это был просто конфликт из-за квадратных метров. Для нее — вопрос принципа. Уважения. Права быть хозяйкой в своем доме.
Через пару недель позвонила их общая знакомая, Катя.
— Юль, ты в курсе, что твой Димка в общаге живет? В той, что за химзаводом. Комнату снимает за копейки, говорит, воняет коридор вареной капустой, соседи алкаши.
— Нет, не в курсе, — честно ответила Юлия.
— А его маман… Ох, и скандал же она ему устроила! Ольга мне передавала. Кричала, что он тряпка, что не смог с женщиной справиться, что из-за его мягкотелости она теперь в деревне картошку полет. Назвала его неудачником.
Юлия молча слушала. Ни капли жалости. Ни грамма сожаления. Было лишь пустое, выжженное пространство там, где раньше была привязанность.
