— Истерик? — я засмечалась, и смех вышел горьким и колючим. — Твоя мать и сестра публично меня унизили, заявили права на наш дом, а ты сидел, как мышь на крупе, и теперь говоришь мне про истерики? Алексей, они сказали про завещание! Это правда?
Он вздохнул глубоко, потер виски пальцами.
— Нет. Никакого завещания нет. Вернее, есть, но там всё стандартно, квартира мамы отходит ей.
— Тогда что это было? Откуда эти сказки про долю Ирины?
— Папа… папа действительно давал нам деньги тогда. На взнос. Помнишь?
— Как же не помнить! — воскликнула я. — Это был подарок на нашу свадьбу! Мы сто раз говорили об этом. Он сам сказал: «Дети, обустраивайтесь». Ни о какой доле речи не шло!
— Для нас — не шло! — вдруг вспылил он, поднимаясь с дивана. — А для мамы? Для Иры? Они теперь видят это по-другому! Папы нет, и они считают, что имеют право на часть этих денег. Мать одна, ей тяжело, Ира одна с ребенком… Ты не понимаешь, что ли?
— Понимаю. Отлично понимаю. Понимаю, что твоя мать и сестра — жадины и интриганы, которые плюют на все приличия, лишь бы урвать кусок побольше. А ты… ты им потворствуешь. Ты их боишься.
— Я не боюсь! — крикнул он, но в его глазах читался именно страх. Страх осуждения, страх конфликта с матерью, который тянулся с детства. — Я просто не хочу скандала! Это моя семья!
— А я что? — голос мой сорвался. — Я не семья? Мы с тобой пятнадцать лет вместе! Мы построили этот дом, родили детей! А они… они приходят и одним махом хотят всё разрушить! И ты позволяешь им это делать!
Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в глаза.
— Скажи мне прямо сейчас, Алексей. Чей ты? Их или мой? Где твоя жена и твои дети в твоей системе ценностей?
Он отвел взгляд. Этот простой жест стал для меня приговором.
— Оль, не надо вот так… — он снова сел, сломленный. — Надо просто успокоиться и всё обдумать. Может, мы найдем какой-то компромисс… Может, помочь Ире деньгами…
— Какой компромисс? — прошептала я, отступая от него. Во мне всё замерло. — Компромисс — это прописать ее сына у нас, как они уже намекали? Или отдать им комнату? Ты действительно этого хочешь?
Он промолчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Я поняла, что стою в этой комнате совсем одна. Что муж, который должен быть моей опорой, моей крепостью, оказался песчаной насыпью, готовой рассыпаться от первого же натиска его родни.
Я повернулась и вышла из гостиной. Пошла на кухню, машинально налила себе стакан воды. Рука всё так же дрожала. Со стороны детской доносился ровный дыхание двойняшек. Они спали, не зная, что фундамент их мира дал трещину.
Я смотрела в темное окно, где отражалась моя бледная, измученная тень. И думала об одном. Если мой муж не на моей стороне, значит, защищать наш дом придется мне одной. И я была готова на всё. Абсолютно на всё.
