Инна подняла коробку, прижала к груди. В прихожей пахло больничным мылом — этот запах въелся в стены, в одежду, в кожу. Она чувствовала его на своих руках даже сейчас, когда уже собрала вещи и готова была выйти за дверь.
— Ты пожалеешь, — тихо сказала мать. — Вернёшься на коленях.
Инна открыла дверь. На лестничной площадке стоял Кирилл — высокий, в куртке, с ключами от машины в руке. Увидев её, улыбнулся осторожно, не уверенно.
Она вышла на площадку, не оглядываясь. Дверь за спиной хлопнула — мать захлопнула её с силой. Из-за двери донеслись рыдания и крик: «Роман! Роман, сынок!»
Кирилл взял у Инны коробку, коснулся её плеча.
Она кивнула. Спустились по лестнице — облупившаяся краска на перилах, запах сырости. Пятиэтажка семидесятых на окраине. Инна прожила здесь всю жизнь.
Во дворе стояла машина Кирилла. Он загрузил коробку в багажник, открыл дверь. Инна села на пассажирское сиденье и впервые за много лет почувствовала — легко. Не радостно, не победно. Просто легко, как будто сняли с плеч рюкзак, набитый камнями.
Кирилл завёл мотор, посмотрел на неё.
Он не поверил, но кивнул. Машина тронулась с места. Инна смотрела в окно на знакомый двор — покосившиеся качели, ободранные лавочки, голубятню на крыше соседнего дома. Всё осталось на месте. А она уехала.
В кармане завибрировал телефон. Инна достала — звонок от матери. Сбросила. Через минуту снова. Снова сбросила.
— Будет звонить, — сказал Кирилл тихо.
Они ехали молча. Инна положила руку на стекло, чувствуя холод. За окном мелькали серые дома, редкие фонари, пустые остановки. Город засыпал.
Новая квартира была в спальном районе ближе к центру — однушка на четвёртом этаже, панорамное окно с видом на парк. Кирилл снимал её уже полгода и всё это время уговаривал Инну переехать. Она отказывалась. Потом согласилась. Потом снова передумала. А три дня назад просто собрала вещи и сказала: «Хорошо. Я еду.»
Они поднялись на четвёртый этаж, Кирилл открыл дверь. Инна вошла внутрь и остановилась на пороге. Светло, чисто, пахнет кофе и свежим бельём. Никаких лекарств на столе, никаких пелёнок на батарее, никаких записок с напоминаниями на холодильнике.
— Проходи, — Кирилл поставил коробку у дивана. — Чай? Или поесть хочешь?
Она прошла к окну, посмотрела вниз. Парк, дорожки, редкие прохожие. Тихо. Не гнетущая тишина старой квартиры, где каждый вздох Романа слышен через стену. А нормальная, человеческая тишина.
Кирилл принёс кружку, поставил на подоконник.
Инна обернулась, посмотрела на него молча.
Она взяла кружку, сделала глоток. Горячо. За окном горели редкие фонари парка, и впервые за много лет Инна не чувствовала, что должна кому-то что-то.
Звонок пришёл в среду, когда Инна мыла посуду после завтрака. Кирилл ушёл на встречу с заказчиком, в квартире было тихо. Телефон завибрировал на столе, экран загорелся — «Мама».
Инна вытерла руки, долго смотрела на высвечивающееся имя. Потом взяла трубку.
— Инна, это я, — голос Зинаиды Фёдоровны был слабым, надломленным. — Роме плохо. Совсем плохо.
