Я попыталась издать звук, чтобы он не ушел, чтобы не подумал, что меня нет дома. Получилось что-то вроде сдавленного хрипа, похожего на стон раненого зверя.
— Баб Тонь? Вы где? — в голосе прорезалась тревога. Шаги ускорились. Он заглянул в комнату, потом метнулся на кухню.
Он замер в дверном проеме. Я видела его кроссовки — грязные, стоптанные, с развязанными шнурками. Потом он упал на колени рядом со мной, не обращая внимания на осколки стекла. От него пахло дешевым табаком, уличной сыростью и какой-то сладкой жвачкой.
— Ох, е-мое… — выдохнул он, и в этом мате не было злости, только чистый испуг. — Баб Тонь, вы че? Вам плохо?
Я смотрела на него умоляюще. Левый глаз почти не открывался, веко опустилось, но правым я видела панику на его веснушчатом лице. Он, обычно такой наглый, колючий, смотрящий волчонком, сейчас выглядел растерянным ребенком.
— С-с-скорую… — прошипела я с невероятным усилием, проталкивая звуки сквозь онемевшие губы.
— Сейчас, сейчас! — он суетливо захлопал себя по карманам, достал разбитый смартфон с трещиной через весь экран. Пальцы у него дрожали не меньше моего. — Алло! Скорая? Тут соседке плохо! Адрес… Ленина 45, квартира 12… Да я не знаю, что с ней! Упала, мычит, лицо перекосило… Инсульт? Откуда я знаю?! Наверное! Быстрее едьте, она старая!
Он бросил телефон на пол и снова наклонился ко мне. В глазах стояли слезы.
— Так, диспетчер сказала, не трогать вас, только голову приподнять. Сейчас…
Пашка стащил с себя куртку — довольно легкую для ноября болоньевую ветровку, свернул её в ком и осторожно, поддерживая мой затылок ледяной ладонью, подложил под голову.
— Вы держитесь, баб Тонь, слышите? Не закрывайте глаза! — он говорил быстро, сбивчиво, глотая окончания слов. Словно боялся, что если замолчит, я умру. — Врач сказал, с вами говорить надо. Вы только не умирайте, ладно? А то кто меня гонять будет за музыку? Я ж громкость убавлю, честно.
Я попыталась улыбнуться, но вышла, наверное, страшная гримаса, потому что Пашка побледнел еще сильнее. Он сел рядом на холодный кафель, скрестив ноги, взял мою здоровую правую руку в свои шершавые ладони и начал растирать.
— У меня мать так же… в прошлом году, — вдруг тихо сказал он, глядя куда-то в сторону, мимо меня. — Только она пьяная была, я думал, спит. Храпела странно. Я ушел гулять. А она не проснулась. Утром уже холодная была. Сердце остановилось. Я не хочу больше… не хочу больше жмуриков видеть. Страшно это.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот наглец? Передо мной сидел одинокий, глубоко травмированный мальчишка, который видел в жизни дерьма больше, чем многие взрослые за всю жизнь. И сейчас он держал меня за руку, как за спасательный круг, боясь утонуть в своих воспоминаниях.
— Знаете, я ведь почему к вам зашел… У вас пахло вкусно. Пирогами, — признался он неожиданно, шмыгнув носом. — Я по лестнице шел, а дверь открыта, и оттуда запах… ванили, сдобы. Думал, может, угостите. Жрать охота было капец, дома шаром покати, тетка все пропила.
