Он меня раздражал. Невоспитанный, грубый, никому не нужный волчонок. Я невольно сравнивала его со своим Димочкой — умницей, отличником, который ходит на шахматы и английский. Которого мне теперь не давали видеть. И от этого сравнения злость на Пашку только росла. Он казался мне живым укором: вот этот хулиган тут, рядом, а мои родные — далеко.
Прошел месяц. Одиночество начало давить физически, как бетонная плита. Я стала разговаривать с телевизором, с цветами. Лена так и не звонила.
В тот ноябрьский вечер я чувствовала себя особенно плохо. За окном выл ветер, срывая последние листья. Голова кружилась с самого утра, перед глазами плавали черные мушки, а в ушах стоял тонкий, неприятный звон. Я решила проветрить квартиру, надеясь, что свежий воздух поможет. Открыла форточку на кухне, а потом входную дверь в подъезд, чтобы создать сквозняк. Замок я закрывать не стала — сил не было возиться с ключом, просто прихлопнула дверь.
Я пошла на кухню за водой. Таблетница была пуста, нужно было найти новую пачку лекарств. Руки не слушались. Стакан выскользнул из влажных пальцев и разбился с громким, резким звоном. Я опустилась на колени, чтобы собрать осколки, и в этот момент мир перевернулся.
Острая, кинжальная боль пронзила грудь, дыхание перехватило, словно кто-то перекрыл кран с кислородом. Я попыталась вдохнуть, но легкие не раскрывались. В голове будто взорвалась петарда. Ноги подкосились окончательно, и я рухнула на пол, прямо рядом с осколками, больно ударившись плечом и щекой о холодный кафель.
«Телефон…» — мелькнула паническая мысль. Но телефон остался в гостиной на журнальном столике. Я попыталась ползти, но тело не слушалось. Левая половина стала чужой, тяжелой, как мешок с песком. Рука плетью лежала на полу, язык стал ватным и не помещался во рту.
«Вот и все, — с ужасом, от которого волосы зашевелились на затылке, подумала я. — Так и найдут меня. Через неделю. Когда запах пойдет. В моих любимых шестидесяти метрах. И Лена скажет: „Ну я же говорила“».
Я хрипло застонала, пытаясь позвать на помощь, но из горла вырывалось лишь жалкое мычание. Темнота начала сгущаться по углам кухни, подступая все ближе, сужая поле зрения до маленькой точки. Страх смерти оказался холодным и липким. Я закрыла глаза, мысленно прощаясь с Леной, которая так и не позвонила, с Димочкой, которого я больше не обниму.
Вдруг сквозь нарастающий шум в ушах я услышала скрип входной двери. Кто-то вошел.
Шаги были тихими, крадущимися, но уверенными. В затуманенном сознании мелькнула безумная надежда: «Леночка? Неужели сердце подсказало? Почувствовала беду? Пришла мириться?» Я попыталась приподнять голову, но шея не держала.
Шаги были тяжелее, чем у дочери. И шаркающие. Неужели воры? Забыла закрыть дверь, и вот расплата. Сейчас увидят беспомощную старуху, перешагнут и пойдут искать деньги.
— Эй, баб Тонь! — голос был грубый, подростковый, испуганный. — Вы че, дверь нараспашку бросили? Сквозняк же на весь подъезд, у меня аж дверь хлопает!
Пашка. Это был тот самый хулиган Пашка.
