— Я не отдам квартиру, — твердо сказала я, поднимая на нее глаза. — Это мое единственное жилье, моя крепость. Я не хочу на старости лет оказаться в бетонной коробке на окраине города, среди ремонтов и чужих людей.
Повисла звенящая, тяжелая тишина. Лена замерла, её лицо пошло красными пятнами гнева. Она не ожидала отказа. Она привыкла, что мама всегда уступает, всегда входит в положение.
— Ну, как знаешь, Антонина Петровна, — процедил Сергей сквозь зубы, и его маска вежливости мгновенно слетела. — Только потом не жалуйтесь, когда стакан воды некому будет подать.
— Пошли, Сережа, — ледяным тоном бросила дочь. Она даже не посмотрела на меня на прощание. — Раз матери метры дороже родной крови, то и говорить не о чем. Собирайся. И детям скажем, что бабушка их больше не любит. Что бабушка выбрала старый диван вместо их счастья.
Они ушли, громко хлопнув дверью так, что в серванте звякнул хрусталь. Звук удара отозвался физической болью в висках. Я осталась одна. В той самой тишине, которую они так ненавидели, а я теперь боялась.
С этого дня начался ад. Сначала я думала, что Лена остынет. Она всегда была вспыльчивой, но отходчивой. Вечером я набрала её номер — длинные гудки. На следующий день — снова гудки, а потом сброс. Через неделю я поняла: это не просто обида, это война. Полномасштабная блокада.
Внуков больше не привозили. Раньше по субботам мой дом наполнялся смехом Димки и капризами маленькой Катюши. Теперь субботы стали невыносимо пустыми. Когда я, не выдержав, позвонила на мобильный десятилетнему Димке, он ответил сдавленным шепотом:
— Бабуль, мама запретила с тобой разговаривать. Она сказала, что ты нас предала. Пока ты не одумаешься, нам нельзя к тебе. Прости… — и отключился.
Я плакала весь вечер, глядя на их фотографии в рамках. Предала? Я?
Дни потянулись серые, липкие и бесконечные, как осенний дождь за окном. Я бродила по своим трем комнатам, и они действительно начали казаться мне огромными и пустыми. Но не потому, что мне было «много места», а потому что из них ушла жизнь. Я перестала готовить — зачем одной суп или пироги? Питалась бутербродами и чаем. Давление скакало, сердце ныло, но жаловаться было некому.
Единственным «живым существом» рядом оставался соседский мальчишка, Пашка, из неблагополучной квартиры снизу. Ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Вечно в драных джинсах, в растянутой толстовке с капюшоном, натянутым на самый нос. Он курил на лестничной клетке, сидя на подоконнике, и слушал какой-то ужасный, ритмичный рэп с матом через слово.
Каждый раз, выходя за почтой или в магазин, я натыкалась на него.
— Опять ты тут дымишь, ирод! — ворчала я, размахивая газетой, чтобы разогнать сизый дым. — Весь подъезд провонял! Дышать нечем! Матери твоей скажу, пусть уши надерет!
— Да говорите, баб Тонь, ей фиолетово, — огрызался он, не глядя на меня. Голос у него ломался, то сипел, то срывался на писк. — Она в запое третью неделю. И не орите, давление подскочит, потом скорую опять вызывать будете, спать мешать.
