Слеза скатилась по моему виску, щекоча кожу. Я сегодня и правда пекла булочки с корицей. По старой памяти. Думала, вдруг Лена придет. Или просто хотела создать уют в пустом доме. Но никто не пришел. Кроме него.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врачи — уставшая женщина и молодой фельдшер — заполнили маленькую кухню, загремели чемоданами, аппаратурой. Пашка не уходил. Он вжался в угол, прижавшись спиной к холодильнику, и следил за каждым движением медиков, как цепной пес.
— Кто вызвал? Внук? — спросила врач, набирая лекарство в шприц.
— Сосед я, — буркнул Пашка, натягивая капюшон.
— Молодец, парень. Вовремя успел. «Терапевтическое окно» еще не закрылось. Еще бы полчаса — и все, обширное кровоизлияние, овощем бы осталась. А так есть шанс выкарабкаться. Помоги донести до машины, носилки узкие, лифта грузового нет.
Пашка, худой и жилистый, вцепился в ручки носилок с такой силой, что костяшки побелели. Он тащил меня по лестнице с третьего этажа вместе с водителем, пыхтел, спотыкался, но не жаловался.
Когда меня грузили в машину с мигалками, он стоял у открытых дверей, ежась от пронизывающего ветра в одной футболке — куртка-то так и уехала со мной, врачи накрыли мне ею ноги поверх одеяла.
— Баб Тонь, я дверь вашу захлопнул! Ключи у меня! — крикнул он, перекрикивая сирену. — Я цветы полью! Вы только возвращайтесь!
В больнице я провела долгие три недели. Первые дни были как в тумане. Капельницы, уколы, бесконечный белый потолок с трещиной, похожей на паука. Речь возвращалась медленно, непослушный язык заплетался. Левая рука оживала мучительно, через покалывание и боль.
Со мной в палате лежала Валентина Петровна — полная, разговорчивая женщина. К ней каждый день приходили: то сын с невесткой, то внуки, то подруги. Ей несли бульоны, котлеты, фрукты. У её тумбочки всегда была жизнь.
А у моей — тишина. Телефон лежал черный и молчаливый. Врачи сказали, что позвонили дочери по контакту «Доченька» в моем телефоне. Им ответили: «Мы сейчас за границей, в командировке, приехать не можем, делайте все что нужно по полису». Ложь. Я знала, что они в городе.
На третий день, когда мне разрешили садиться, в палату заглянула медсестра.
— Антонина Петровна, к вам тут посетитель. Внук, говорит. Пускать? У него сменки нет, бахилы только.
Сердце екнуло так сильно, что монитор запищал. Димочка? Сбежал от родителей?
Дверь открылась, и вошел Пашка. В той самой футболке, поверх нее какая-то чужая великоватая олимпийка. В руках полиэтиленовый пакет.
— Здрасьте, — он переминался с ноги на ногу у порога. — Я тут это… апельсинов принес. Четыре штуки. Больше денег не хватило. И куртку забрать, если можно. Холодно же.
— Паша… — проговорила я. Голос был еще слабым, чуть растянутым, как старая пленка. — Проходи. Садись.
Он сел на краешек стула, опасливо косясь на капельницу.
— Как вы? Нормально? Живая?
— Жива, — я улыбнулась кривой улыбкой. — Спасибо тебе. Ты мне жизнь спас.
