И это было одновременно унизительно и… освобождающе.
От невидимых не ждут светских улыбок и блистательных реплик, их не оценивают по марке одежды.
Они просто носят подносы.
Я двинулась вглубь зала, туда, где за отдельными столиками сидели самые важные гости.
Там, в своём «аквариуме», расположился и главный партнёр Артёма — тот самый, ради которого всё и затевалось, ради которого столы ломились, а зять нервно переставлял хрустальные бокалы местами.
Фамилию этого человека за последние месяцы я слышала чаще, чем своё имя.
Я увидела его сначала со спины: широкие плечи, седые волосы, слегка склонённая голова — он что-то рассказывал своим собеседникам, и те слушали его с явным почтением.
Глубокий, чуть хрипловатый баритон.
Что-то в этом тембре болезненно кольнуло в памяти, но я отмахнулась: мало ли похожих голосов на свете.
— Закуски? — тихо произнесла я, подойдя ближе и слегка наклонив поднос.
Наши взгляды встретились — и время остановилось.
В первый миг я подумала, что ошиблась.
Что память играет со мной злую шутку, накладывая давно забытые черты на лицо незнакомца.
Но затем уголки его губ чуть дрогнули, морщины у глаз смягчились, и я узнала ту самую улыбку — мальчишескую, немного застенчивую, которой он когда‑то одаривал меня после удачно сыгранного этюда.
— Вера? — спросил он так тихо, что этот вопрос услышала, наверно, только я. — Вера Павловна?.. Не может быть.
Я вцепилась пальцами в край подноса, чтобы не уронить его.
Сердце забилось где‑то в горле, мешая дышать.
— Витя… — сорвалось с губ само собой. — То есть… Виктор Сергеевич?..
Его собеседники — солидные мужчины в дорогих костюмах — переглянулись.
Артистичная пауза повисла в воздухе, как в плохой пьесе, где актёры вдруг забыли текст.
К нашему столику стремительно направился Артём, почуяв, видимо, что что‑то идёт не по его сценарию.
— Виктор Сергеевич, — заторопился он, — простите, эта женщина… э… она помогает на кухне, поднос перепутала, сейчас мы всё…
— Заткнись, Артём, — неожиданно мягко, но очень отчётливо сказал Сомов, не отводя от меня взгляда.
Я видела, как зять дёрнулся, как напряглись мышцы на его лице, но возразить он не решился.
В зале наступила тишина — не абсолютная, но та особая, когда окружающие делают вид, что продолжают разговаривать, а на самом деле слушают только одно: назревающий скандал.
Виктор медленно поднялся.
Он не был похож на того худого, вечно мёрзнущего мальчишку, с которым мы вместе ночами сидели в холодном классе консерватории.
Теперь передо мной стоял уверенный, состоятельный мужчина, осанка которого говорила: этот человек привык управлять не только бизнесом, но и пространством вокруг себя.
Но в глазах — в его карих, чуть усталых глазах — всё ещё жило то самое упрямство, от которого я когда‑то не могла отвести взгляд.
— Поставьте поднос, Вера, — мягко, почти по‑домашнему, произнёс он. — Пожалуйста.
Я медленно опустила поднос на ближайший столик, боясь, что колени не выдержат и подкосятся.
