Руки дрожали, как перед выходом на сцену, когда экзаменаторы уже сидят, открыв блокноты, а зал словно перестаёт дышать.
— Значит, вот где ты, — тихо сказал он, будто мы стояли одни посреди комнаты, а не в окружении десятков любопытных глаз. — Я искал тебя, знаешь?
— Искал?.. — эхом повторила я, не веря своим ушам.
— Простите, — не выдержал Артём, вмешиваясь с нервным смешком, — но, Виктор Сергеевич, давайте отойдём, я объясню…
Она из провинции, в гостях у нас.
Её не должны были сюда… выводить, это ошибка персонала.
— Тёща, говоришь? — голос Сомова неожиданно стал стальным. — Мать твоей жены.
И ты позволяешь ей таскать по залу тяжёлые подносы, как прислуге?
Несколько человек вокруг неловко кашлянули.
Я почувствовала себя школьницей, у которой на глазах учитель ругает наглого хулигана.
Только хулиганом сейчас оказался хозяин дома.
— Н‑ну что вы, — заторопился Артём, бледнея, — всё не так…
Вера Павловна просто любит помогать, она сама…
Ей же скучно сидеть одной…
— Ей скучно сидеть на своём законном месте, рядом с дочерью и зятем? — перебил его Сомов. — На дне рождения, которое без неё бы вообще не состоялось?
Интересная у тебя логика.
Он повернулся ко мне.
— Ты же Вера Павловна Лазарева? — уточнил он. — Та самая, что закончила Московскую консерваторию в восемьдесят восьмом?
— Я… да, — кивнула я, едва шевеля губами. — Но откуда ты…
— Ты думаешь, я мог забыть? — он хрипло рассмеялся. — Господа, — обратился он к своим спутникам, — вы знаете, кого заставили работать здесь в качестве обслуживающего персонала?
Столик явно не был готов к такому повороту.
Кто‑то промямлил: «Не совсем…», кто‑то просто пожал плечами, ожидая эффектного продолжения.
— Тридцать пять лет назад, — начал Сомов, и его голос стал громче, чтобы его услышали и за соседними столами, — я был никому не нужным, нищим студентом.
Жил в общаге, ел вчерашний хлеб, думал бросать консерваторию и идти грузчиком на склад.
Мне говорили, что у меня нет достаточного таланта, что я «середнячок» и выше оркестровой ямы не поднимусь.
И был один человек, который не согласился с этим приговором.
Он сделал шаг ближе ко мне.
Я готова была провалиться сквозь землю — не от стыда, а от того, что моё прошлое, тщательно уложенное по пыльным полочкам памяти, вдруг вытащили на свет при посторонних.
— Вот эта женщина, — он указал на меня, — делилась со мной не только конспектами.
Она делилась со мной хлебом.
Своими талонами на молоко, когда их было катастрофически мало.
Она репетировала со мной ночами, когда сама могла готовиться к своим концертам.
И если бы не Вера, я никогда бы не стал тем, кем вы меня знаете.
По залу прокатилась волна шёпота.
Кто‑то обернулся, кто‑то поднял брови.
Артём стоял как вкопанный.
Пахло старыми пюпитрами, пылью, дешёвым мылом, которым мыли пол консерваторские уборщицы.
Витя тогда всё время мёрз, его пальцы подолгу приходилось растирать, прежде чем он мог уверенно взять аккорд.
