— Мам, ну пойми, у нас молодежь, тебе будет шумно, — сказала она, выставляя сумку с моими вещами за порог. — Это же всего на одну ночь. Ну что ты смотришь на меня, как на врага народа?
Катя даже не смотрела мне в глаза. Она нервно теребила край своего модного свитера оверсайз, переступая с ноги на ногу в меховых тапочках. За её спиной, в глубине моей же трешки, полученной еще моим мужем от завода, уже гремела музыка. Слышался смех, звон бокалов и какой-то тяжелый, ритмичный бас, от которого вибрировали стекла в серванте.
— Катенька, но на улице минус двадцать… — тихо проговорила я, чувствуя, как немеют пальцы. Не от холода, нет. От липкого, всепоглощающего ужаса. — Куда же я поеду на ночь глядя? Последняя электричка через сорок минут, а до станции еще дойти надо. На даче печка не топлена с октября, дом выстыл насквозь.
— Ой, мам, ну не драматизируй, а? — дочь закатила глаза. Тот самый жест, который появился у неё в четырнадцать лет и который я списывала на сложный переходный возраст. Сейчас ей было двадцать пять, но эгоизм, кажется, только окреп. — Ты же сама говорила на прошлой неделе, что у тебя голова болит от города и ты хочешь свежего воздуха. Вот и возможность! Там масляный обогреватель есть, включишь — через час Ташкент будет. А у меня день рождения раз в году! Артем придет, его друзья с работы… Ну не позорь меня, пожалуйста, своим присутствием в халате. Я хочу, чтобы квартира была свободна. Мне нужна свобода, мам!
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Этот сухой металлический звук прозвучал в пустом подъезде как выстрел в упор.
Я осталась стоять на лестничной клетке. В старом пуховике, который давно пора было сменить на что-то более приличное, но все деньги уходили на Катины курсы, фитнес и обновки. Рядом сиротливо притулилась спортивная сумка, в которую дочь впопыхах, комком, покидала мои вещи: пару кофт, теплые гамаши, шерстяные носки и пакет с лекарствами от давления.
Приемная дочь, которую я растила как родную, выгнала меня на дачу в лютый мороз, чтобы освободить квартиру для вечеринки.
В горле встал колючий, горячий ком. Я медленно нажала кнопку лифта, стараясь не разрыдаться прямо здесь, под дверью, чтобы она не услышала. Я не доставлю ей такого удовольствия.
Пока лифт спускался с восьмого этажа, перед глазами пронеслась картина двадцатилетней давности. Детский дом. Длинный коридор, пахнущий хлоркой и вареной капустой. И маленькая, насупленная девочка в углу, сжимающая плюшевого зайца без уха. Врачи и воспитатели говорили мне в один голос: «Галина Сергеевна, вы уверены? Подумайте хорошо. У девочки сложная наследственность, мать лишили прав за тяжелый алкоголизм, отец неизвестен, ребенок с психологической травмой».
