Я добралась до нашего участка уже в полной темноте. Ноги гудели, дыхание сбилось. Калитка примерзла намертво, пришлось навалиться всем телом и толкать её плечом, сбивая лед. Дом встретил меня мертвой тишиной и запахом затхлой сырости. Стены промерзли, и внутри казалось даже холоднее, чем на улице, из-за влажности.
Я нащупала выключатель у входа. Щелк.
Видимо, провода оборвало где-то на линии, такое здесь случалось часто после снегопадов, а чинить в несезон электрики не торопились.
Я в панике достала телефон, чтобы включить фонарик и добраться до щитка, но экран предательски мигнул, показал 1% заряда и погас. Батарейка, старая и слабая, просто умерла на морозе.
Я осталась одна. В абсолютной темноте. В выстуженном доме.
Дрожащими руками я нашарила на кухонной полке коробок спичек. Зажгла одну — огонек жалко задрожал и погас. Со второй попытки мне удалось зажечь свечу, огарок которой остался с лета. Слабый свет выхватил из темноты убогость обстановки: старый диван, стол с клеенкой, холодную печь-буржуйку.
Я кинулась к газовой плитке, надеясь вскипятить воду. Повернула вентиль, чиркнула спичкой. Тишина. Баллон оказался пуст. Мы же выработали газ еще в сентябре, когда закрывали сезон, и Катя обещала привезти новый весной…
Паника накрыла меня с головой. Я села на ледяной диван, поджав ноги. Зубы стучали так, что отдавалось болью в висках. Я натянула на себя все кофты, что были в сумке, поверх пуховика накинула старое ватное одеяло, которое пахло мышами и плесенью.
— Господи, за что? — прошептала я в темноту, и облачко пара вырвалось изо рта. — Я же всю душу ей отдала. Я же жила ради неё.
Холод проникал в кости, впивался в суставы. Постепенно неконтролируемая дрожь стала утихать, сменяясь странной, вязкой сонливостью. Я знала, что это плохой признак. Это гипотермия. Организм перестает бороться и просто засыпает навсегда. Мне вдруг стало безразлично. Захотелось просто закрыть глаза и уснуть, чтобы не чувствовать этой боли предательства.
«Вот так и находят старух», — вяло, словно со стороны, подумала я. — «Замерзла на собственной даче, пока дочь праздновала день рождения».
Я уже почти провалилась в черное небытие, когда сквозь вату в ушах услышала звук. Скрип снега. Тяжелые, уверенные шаги. А потом — глухое, утробное рычание совсем рядом, за тонкой стеной щитового домика.
В дверь гулко, мощно ударили кулаком. Дом содрогнулся.
— Эй! Есть кто живой? Открывай!
Голос был грубым, хриплым, требовательным. Я сжалась в комок под одеялом, сердце забилось где-то в горле перепуганной птицей. Только этого не хватало. Грабители? Бомжи, ищущие ночлег? Или тот самый «бандит», про которого шептались все бабульки в нашем поселке?
