Мне стало нестерпимо стыдно за то, что я тоже верила сплетням. Перед мной сидел глубоко несчастный, одинокий человек, переживший трагедию, которая сломала бы многих. А он не сломался. Сохранил человечность. И меня, глупую старуху, спас.
— Простите, Миша, — тихо сказала я.
— Да Бог с ними, — махнул он рукой. — Ешь давай.
Ночью я долго не могла уснуть, глядя на отсветы огня из приоткрытой дверцы печи. Я слушала, как потрескивают дрова, как сопит во сне огромный пес у порога, охраняя наш покой. Мне было тепло. Впервые за долгое время мне было спокойно рядом с мужчиной. Я чувствовала себя не прислугой, не «помехой», а человеком, о котором заботятся.
Утро ворвалось в комнату ярким зимним солнцем и запахом кофе.
Я открыла глаза, не сразу поняв, где нахожусь. Бревенчатые стены, шкура медведя на стене (настоящая?), тиканье старинных часов. Михаил сидел за столом, уже побритый, в чистой рубашке, и что-то быстро печатал на ноутбуке.
Мой телефон, который Михаил поставил на зарядку, лежал рядом с ним. И вдруг он ожил. Завибрировал, наполнив комнату резким звуком рингтона.
Михаил глянул на экран.
— «Доченька» звонит, — констатировал он. — Десятый раз за утро. Я звук выключил, чтоб тебя не будить. Бери, Галина Сергеевна. Пора взрослеть. Только включи громкую связь. Я хочу это слышать.
Я взяла телефон. Руки снова предательски затряслись. Страх перед дочерью, привычка угождать ей, были вбиты в меня годами.
— Мам! Ты почему трубку не берешь?! — голос Кати был визгливым, с истеричными нотками. Никакого «как ты там», «жива ли», «прости». Сразу атака. — Я тебе звоню уже полчаса! Я с ума тут схожу!
— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Слушай, тут такое дело… Полный треш. В общем, мы вчера немного перебрали… Артем ванну набирал и уснул. Мы залили соседей снизу. Там паркет вздулся, у них ремонт евро. Они орут, ломятся в дверь, грозят полицией и судом. Срочно нужны деньги, у меня на карте пусто, Артем вообще без копейки. Переведи тысяч пятьдесят, а лучше сто. У тебя же есть «гробовые» на счете, я знаю!
У меня перехватило дыхание. Она не спрашивала, как я пережила ночь в -20 в неотапливаемом доме. Ей было плевать, жива я или нет. Ей нужны были деньги. Мои сбережения, которые я откладывала пять лет, отказывая себе в лишнем куске колбасы.
— Катя… — начала я.
— Мам, ну не тяни! Это срочно! И вообще, когда ты приедешь? Тут убрать надо, мы посуду побили немного, ковер вином залили. Я сама не справлюсь, у меня маникюр, я ноготь сломала! Давай быстрее на электричку!
Я подняла глаза на Михаила. Он перестал печатать и смотрел на меня в упор. В его взгляде не было жалости. Там было ожидание. Он ждал, есть ли у меня хоть капля самоуважения. Он словно спрашивал без слов: «Ты человек или коврик для ног?».
И вдруг внутри меня что-то щелкнуло. Словно лопнула пружина, которая была сжата двадцать лет. Страх исчез. На его место пришла холодная, ясная ярость.
— Катя, — мой голос окреп, стал жестким, каким я сама его никогда не слышала. — Денег я не переведу.
