Мы зашли на его участок. Здесь, за высоким забором, ветра почти не было. Дорожки были идеально расчищены. Его дом — добротный сруб из толстых бревен — светился окнами, обещая уют.
Внутри было жарко. Настоящая, живая жара от большой русской печи. Он опустил меня на широкий кожаный диван, накрытый шкурой, и тут же, встав на колени, начал стаскивать с меня промерзшие сапоги.
— Сейчас, сейчас… — бормотал он, совсем не страшным голосом. — Нельзя так, мать. Нельзя… Джек, не лезь, дай ей подышать.
Пес, оказавшийся огромной немецкой овчаркой, тыкался мокрым носом мне в ладонь и тихо поскуливал, словно жалел.
Михаил суетился быстро и профессионально. Он принес таз с теплой (не горячей, чтобы не было шока!) водой, начал растирать мне ступни жестким полотенцем. Было больно, кожу кололо тысячей иголок, кровь начала возвращаться в конечности, принося пульсирующую боль. Но вместе с болью возвращалась жизнь.
— Выпей, — он протянул мне большую глиняную кружку, от которой шел пар.
— Спирт? — прошептала я сиплыми губами.
— Чай. Травы алтайские, мед и лимон. И капля коньяка для расширения сосудов. Пей давай, до дна.
Горячая жидкость обожгла горло, провалилась внутрь и растеклась благодатным теплом по животу. Меня начало трясти крупной дрожью — отходил стресс. Слезы, которые замерзали на улице, теперь прорвались плотиной. Я заплакала навзрыд, громко, воя, как раненый зверь. Я оплакивала не холод, я оплакивала свою жизнь, свою любовь к дочери, свою глупость.
Я не стеснялась этого чужого, страшного мужчину. Мне было все равно.
Он не стал меня «успокаивать» глупыми фразами типа «все будет хорошо». Он просто сел рядом на табурет, достал пачку сигарет, покрутил в руках, но закуривать не стал, уважая гостью.
— Ну, проревись. Это полезно. Со слезами токсины выходят, — сказал он спокойно.
Когда истерика перешла в тихие всхлипывания, я смогла осмотреться. Дом «бандита» внутри оказался удивительно уютным и чистым. Стены обшиты свежим деревом, на полу домотканые ковры, на полках — книги. Много книг, от классики до технической литературы. И никаких следов преступной жизни — ни оружия, ни мешков с награбленным. На большом дубовом столе стоял мощный ноутбук с тремя мониторами, на которых бежали какие-то коды, и недопитая чашка кофе.
— Спасибо вам, — голос мой был хриплым, чужим. — Вы мне жизнь спасли. Я думала, всё… конец.
— Я свет увидел в окне, — сказал Михаил, глядя в сторону. — Мельком. А потом он погас. Думаю, странно. Зимой на вашу дачу никто не ездит. А потом Джек забеспокоился, к забору побежал, выть начал. Животные, они беду чуют лучше нас. Понял я — неладное там.
Он посмотрел на меня своим тяжелым взглядом из-под кустистых, седеющих бровей. Шрам на щеке дернулся при свете лампы.
— А теперь рассказывай, Галина… Отчество забыл, прости.
