— Галина Сергеевна. Какого лешего тебя понесло на дачу в ночь, в минус двадцать пять? У тебя же квартира в городе, хорошая, теплая. Я помню, видел, как вы с дочкой приезжали летом. Где она, кстати? Эта фифа твоя? Почему мать одну отпустила в такую глушь?
Я опустила глаза. Стыд жег меня сильнее, чем недавний мороз. Как признаться чужому человеку, что родная дочь вышвырнула тебя, как старую мебель, мешающую веселью? Это было равносильно признанию в собственной никчемности как матери.
— Она… у неё дела. Праздник. День рождения, — промямлила я, теребя край пледа. — А я… я решила воздухом подышать.
— Воздухом? — хмыкнул Михаил, и в его голосе звякнул металл. — С сумкой вещей? В доме без света, дров и газа? Не ври мне, Сергеевна. Я людей насквозь вижу, работа такая была. Выгнала она тебя?
Я молчала. Но мое молчание было красноречивее любых слов. Я лишь ниже опустила голову, чувствуя, как горят уши.
Михаил выругался. Грязно, витиевато, но почему-то не обидно, а с сочувствием. Он встал, прошелся по комнате, напоминая медведя в клетке.
— Вот же… поколение, — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Потребители. Я свою мать на руках носил, пока она жива была. Пылинки сдувал. А тут… Квартира на кого записана?
— На меня, — тихо ответила я. — Но я Кате обещала дарственную написать к весне. Она говорит, ей уверенность в будущем нужна.
— Дура ты, Сергеевна, — беззлобно, но твердо сказал он. — Уж прости за прямоту. Напишешь — и окажешься в доме престарелых. В лучшем случае. А в худшем — вот здесь, в сугробе, только уже никто не придет.
Он подошел к плите, где на чугунной сковороде шкварчало мясо с картошкой. Аромат поплыл по комнате такой, что у меня скрутило желудок.
— Ладно. Утро вечера мудренее. Поешь сейчас. Картошка с салом, мужская еда, но сил прибавит. И спать. Диван я тебе постелил. Сам на печи лягу, мне привычнее, спина болит к погоде.
Мы ели в тишине. Оказалось, что «нелюдимый бандит» готовит божественно. Картошка была с хрустящей корочкой, с чесноком и укропом.
— А почему вас в поселке боятся? — решилась спросить я, когда сытость и тепло сделали меня смелее. — Нина Петровна говорит, вы в тюрьме сидели.
Михаил усмехнулся. Улыбка у него оказалась кривая из-за шрама, но глаза — серые, глубокие — вдруг стали добрыми, с хитринкой.
— Нина Петровна твоя — радио местное, только с помехами. Людям скучно, Галя. Им сказки нужны, страшилки. Я в аварии был пять лет назад. Лобовое столкновение. Жену и сына тогда потерял… Насмерть. А меня врачи по кускам собрали. Лицо вот… — он провел рукой по шраму. — После этого жить в городе не смог. Всё напоминало. Продал бизнес, сеть автосервисов у меня была, купил этот участок, дом построил своими руками. Работаю удаленно, программирование освоил, безопасность сетей тестирую. А то, что нелюдимый… Так не с кем мне тут лясы точить. О чем? О рассаде? Мне тошно от пустых разговоров.
