— Что?! Ты с ума сошла? — Катя поперхнулась от неожиданности. — Они же в суд подадут! Это твоя квартира, ты собственник, ты и будешь отвечать!
— Вот именно, — сказала я, чеканя каждое слово. — Это моя квартира. И я в ней хозяйка. А не ты.
— Мам, ты чего? Замерзла там, что ли, мозги отморозила? — в голосе дочери появилось искреннее недоумение, смешанное с испугом.
— Да, Катя. Я чуть не замерзла насмерть. В доме не было света, не было дров, не было газа. Если бы не сосед, ты бы сейчас не деньги у меня клянчила, а готовилась к похоронам. Хотя, зная тебя, ты бы больше расстроилась из-за расходов на гроб, чем из-за матери.
В трубке повисла звенящая тишина. Слышно было только чье-то тяжелое дыхание.
— Собирай вещи, Катя, — твердо сказала я. — И свои, и своего Артема, и всей вашей пьяной компании. Чтобы к вечеру духу вашего в моей квартире не было. Я возвращаюсь. И замки я сменю сегодня же.
— Ты… Ты меня выгоняешь?! Родную дочь?! На улицу?! — взвизгнула она, переходя на ультразвук.
— Приемную, Катя. Которую я любила больше жизни, а ты меня выставила на мороз, как шелудивую собаку. Разговор окончен.
Я сбросила вызов. И, подумав секунду, выключила телефон совсем.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Михаил медленно отпил кофе, поставил кружку на стол.
— Молодец, — сказал он просто. — Уважаю. Сильно.
Он встал, подошел к вешалке и снял ключи от машины.
— Поехали, Сергеевна. Отвезу тебя в город. Негоже победительнице на электричке трястись. Помогу разобраться с соседями и замки поменять. У меня руки откуда надо растут, не только по клавишам стучать умею. И с соседями поговорю. Со мной обычно быстро договариваются.
Мы ехали в его большом теплом внедорожнике. Джек сидел на заднем сиденье и дышал мне в затылок теплым, влажным дыханием. Я смотрела на заснеженный лес, пролетающий за окном, на ту самую дорогу смерти, по которой шла вчера, и чувствовала странную, звенящую легкость. Словно тяжелый могильный камень, который я тащила на плечах двадцать лет, наконец-то свалился.
Когда мы вошли в квартиру, там царил хаос. Разбросанные бутылки, пятна пиццы на обоях, лужа красного вина на ковре, запах перегара и какой-то сладковатый дым. Кати и ее друзей уже не было — видимо, испугалась моего тона. Или побоялась встречи с полицией из-за соседей. На столе лежала записка: «Я тебя ненавижу. Ты мне больше не мать».
Я скомкала листок и бросила его в мусорное ведро. Боли не было. Было только облегчение.
Михаил брезгливо осмотрелся, перешагнув через разбитую тарелку.
— Да уж, веселилась молодежь… Мамаево побоище. Ничего, Галя, глаза боятся, а руки делают. Уберем.
Он сдержал слово. Он спустился к соседям. Я не знаю, что он им сказал, но вернулся он через десять минут с распиской, что претензий они не имеют, при условии, что я оплачу только материалы для ремонта потолка. Его внушительный вид, шрам и спокойная уверенность подействовали магически.
