— Ну, не сразу же, — свекровь махнула рукой. — Можно частями. Или комнату отдадите, как написано. Мы же не чужие.
Лариса впервые за вечер открыла рот.
— Тамара Ивановна, — сказала она спокойно, — вы понимаете, что делаете? Вы подаёте в суд на собственного сына и невестку. На Машу, свою внучку. Вы готовы, чтобы нас с ребёнком выселили приставы, если мы не найдём денег?
— Никто никого не выселяет, — быстро вставил Пётр Васильевич. — Просто справедливость восстановим.
— Справедливость, — повторила Лариса и достала из сумки ещё одну папку. — Вот. Договор купли-продажи доли от девяносто восьмого года. Расписка бабушки, что деньги получены полностью. А вот — решение суда двухтысячного года, которым эта доля признана погашенной. Всё есть в Росреестре. Вы проиграете дело в первой же инстанции.
Тамара Ивановна побледнела.
— Оттуда, — Лариса положила папку рядом с их письмом. — Я вчера весь день в архивах провела. И с юристом посидела. Ваше заявление отклонят ещё на стадии принятия. А вы потеряете госпошлину и нервы.
Повисла тишина. Пётр Васильевич выключил телевизор.
— Мам, пап, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это последний раз, когда мы с вами разговариваем на эту тему. Если ещё хоть одно письмо, хоть один намёк, хоть одно слово о квартире — мы прекращаем все отношения. Навсегда. Я не шучу.
Тамара Ивановна открыла рот, но не нашла слов.
— И ещё, — добавил он. — Свете мы сняли квартиру. На год вперёд оплатили. Пусть приезжает, когда захочет. А вы… подумайте, стоит ли ради призрачной доли терять сына и внучку.
Они вышли. В лифте Лариса вдруг начала дрожать — всё, что держала в себе, вырвалось наружу. Сергей обнял её прямо в кабине, прижал к себе.
— Всё, Лар. Всё кончилось.
Через две недели Света с Артёмом переехали в съёмную двушку в соседнем квартале. Квартира была светлая, с новым ремонтом, в пяти минутах от школы. Лариса сама помогала выбирать шторы и расставлять мебель.
— Спасибо, — сказала Света, когда они в последний раз пили чай на новой кухне. — Я думала, что после всего ты меня возненавидишь.
— Я не тебя ненавидела, — улыбнулась Лариса. — Я защищала свой дом. А ты просто оказалась между молотом и наковальней.
Свекровь больше не звонила. Иногда Сергей сам набирал родителей — короткие, сухие разговоры о погоде и здоровье. Маша продолжала ходить в свою школу, играть в своей комнате, где на стене висели её рисунки и фотографии с родителями.
Однажды вечером Лариса стояла у окна и смотрела на двор. Весна уже вовсю вступала в права — на клумбах проклёвывались тюльпаны, дети носились с криками.
Сергей подошёл сзади, обнял за талию.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я раньше думал, что семья — это когда уступаешь, чтобы никого не обидеть. А оказалось — это когда защищаешь тех, кто рядом с тобой. Даже от родных.
Лариса повернулась, поцеловала его.
— Мы защитили наш дом, — прошептала она. — И сами себя.
За окном зажглись фонари, и в их тёплом свете обычный московский двор казался самым надёжным и уютным местом на земле.
