Мама помолчала, глядя в окно, где дождь рисовал узоры на стекле. Затем начала — медленно, с паузами, словно вытаскивая слова из глубины сундука с воспоминаниями.
— Твой отец… он не просто умер от сердца. Это был скандал. В части. Он… заподозрили в воровстве — какие-то запчасти для машин, ерунда, но в те времена… В те времена за такое могли и расстрелять. Он не виноват был, Андрюша, клянусь. Кто-то подставил, зависть, интриги. Но доказать не успели. Он просто… не выдержал. Ушёл сам. Оставил меня одну, с тобой под сердцем. Я тогда работала на фабрике, шила перчатки, еле сводила концы с концами. И с тех пор… я боюсь. Боюсь, что если отпущу тебя, то останусь совсем одна. Как в те ночи, когда ждала его письма, а приходила повестка.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Андрей почувствовал, как горло сжимается. Он протянул руку, накрыл мамину ладонь своей — мозолистую, тёплую от плиты.
— Почему раньше не сказала? — прошептал он. — Я думал… думал, это просто время такое.
— А зачем? — она пожала плечами, но в глазах блеснули слёзы. — Ты вырос, женился, дети… Я хотела, чтобы у тебя было лучше. Чтобы не повторял моих ошибок. Но приехала сюда — и увидела: вы с Олей тоже балансируете. Она тянет дом, ты — работу. А я. я влезла, как в старые времена, когда всё решала сама. Прости, сынок. Я не хотела быть обузой.
Андрей обнял её — крепко, как в детстве, когда она качала его на качелях во дворе деревенского дома. В этот момент он понял: её «цепляние» — не слабость, а страх. И его вина — в том, что не видел этого раньше. Разговор с Ольгой вчера вечером, после её возвращения, был тихим, но честным: они лежали в постели, слушая дыхание детей за стеной, и она сказала: «Андрей, я не против твоей мамы. Я против того, что ты ставишь её выше нас. Выше меня». И он ответил: «Не выше. Просто… часть меня». Теперь, с этой историей отца, всё встало на места. Часть — но не вся.
— Ты не обуза, мам, — сказал он, отстраняясь. — Никогда. Но… давай найдём способ. Чтобы ты была рядом, но не здесь. Не на месяц. Приезжай на выходные, звони каждый вечер. И. моя очередь. Я поеду к тебе в деревню. С детьми. Покажу, что ты не одна.
Она кивнула, вытирая слёзы фартуком, и улыбнулась — впервые за эти дни по-настоящему.
— Хорошо, сынок. По-честному. А теперь — кашу ешь. Оля вернётся, скажет: «Андрей, ты опять не позавтракал».
Они рассмеялись — тихо, но искренне, — и в этот миг кухня, пропитанная запахом овсянки и дождя, показалась Андрею самым тёплым местом на свете.
