— Доченька… Мы всю ночь второго января не спали. Потом третьего тоже. А четвёртого собрали вещи и сказали Лене: езжай домой, мы к Насте поедем. Она нас примет или не примет — наше дело. Но сидеть там, где дочери нет, мы больше не можем.
Настя молчала. Сердце стучало так, что, казалось, слышно даже за дверью.
— У меня однушка, — наконец выдавила она. — Диван узкий.
— Нам и диван хватит, — быстро сказала мама. — Мы ненадолго. Только поговорить. По-настоящему.
Настя посмотрела на отца. Он впервые за многие годы не отводил взгляд.
— Я ошибся, Настюша, — тихо сказал он. — Думал, что справедливость — это помочь тому, кому труднее. А оказалось, что справедливость — это не обижать того, кто и так всё тянет сам.
Цепочка звякнула и упала. Настя открыла дверь шире.
Они вошли, стряхивая снег с обуви. Мама поставила пакет на пол, достала из него банку домашнего варенья, кулич, который пекла ещё до Нового года, и бутылку «Советского» шампанского» — ту самую, что всегда ставили на стол под бой курантов.
— Мы без ёлки в этом году встретили, — мама говорила быстро, будто боялась, что Настя передумает. — Лена украсила, а мы… не смогли только гирлянду включить. И всё время думали: а вдруг ты одна там, без нас…
Настя сняла пальто, повесила их куртки.
— Будем, — отец кивнул. — И поговорим.
Они сели на кухне. Настя поставила чайник, достала три чашки. Руки всё ещё слегка дрожали.
— Мы с папой всю жизнь тебя хвалили: умная, сильная, самостоятельная. А потом… использовали это как оправдание. Мол, Настя не пропадёт. Лена пропадёт. И не заметили, как сделали тебе больно.
Отец пододвинул к Насте листок — обычный, из принтера.
— Вот. Новое завещание. Уже подписали у нотариуса третьего января. Квартира пополам — тебе и Лене. Никаких «кому труднее». Просто поровну. Как и должно быть у дочерей.
Настя посмотрела на бумагу, потом на отца.
— А если я скажу, что мне уже всё равно?
— Тогда мы поймём, — тихо ответила мама. — И всё равно останемся. Хотя бы на ночь. Потому что соскучились. И потому что поняли: нельзя измерять любовь квадратными метрами.
Настя отвернулась к окну, чтобы они не видели слёз.
— Я не знаю, как теперь верить, — призналась она. — Вы один раз уже решили за меня.
— Поэтому мы здесь, — отец положил ладонь поверх её руки. Тёплая, сухая, немного дрожащая. — Чтобы ты видела: теперь мы спрашиваем. Можно нам остаться? Не в квартире на Кутузовском. А у тебя. В твоей жизни.
Чайник щёлкнул. Настя встала, налила всем чаю. Поставила варенье.
— Оставайтесь, — сказала, не глядя на них. — Но с условием.
— С любым, — быстро отозвалась мама.
— Больше никогда не решать за меня, что мне нужно. И не жалеть меня за то, что я одна. Я не одна. Я — сама по себе. И мне так хорошо.
Они пили чай молча. Потом мама достала из пакета маленький свёрток.
— Это тебе. От нас. Не вместо квартиры. Просто… потому что Новый год прошёл, а подарок мы тебе не подарили.
Настя развернула — старинные серебряные серьги бабушкины, которые она всегда просила «на память».
