Тамара Юрьевна, его мать, слегла после инсульта, когда Наталье было сорок два. Сначала уход казался посильным, потом становился всё тяжелее, пока не превратился в постоянную, безвыходную работу. Одиннадцать лет легли на плечи невестки так плотно, что она и сама не заметила, как из ещё молодой женщины стала женщиной с сухой, потрескавшейся от бесконечного мытья кожей на руках.
Ирина наведывалась редко. Обычно приносила пакет апельсинов, десять минут сидела возле матери, рассказывала что-то о себе и уходила с видом человека, честно выполнившего долг. Андрей заглядывал к Тамаре Юрьевне даже реже сестры. Он говорил, что не способен видеть материнские страдания. Но Наталья понимала: куда труднее ему было видеть грязное бельё, запах лекарств и судно, которое надо вынести.
Она варила бульоны, протирала овощи, потому что в последние годы Тамара Юрьевна почти не могла глотать твёрдую еду. Читала ей вслух старые журналы: телевизор свекровь не переносила, жаловалась, что от мелькания экрана голова кружится ещё сильнее.
За эти годы Наталья узнала о Тамаре Юрьевне больше, чем родной сын знал о собственной матери. Она помнила, что чай та любит только с молоком, причём молоко должно быть слегка тёплым. Знала, что в темноте свекрови страшно, поэтому на ночь обязательно оставляла маленький светильник. Знала и то, как Тамара Юрьевна до болезни работала швеёй на фабрике и до самого конца этим гордилась.
За полгода до смерти, когда ей стало совсем плохо, Тамара Юрьевна однажды днём вдруг попросила позвать нотариуса. Сознание у неё в тот день было ясное, голос слабый, но твёрдый.
— Наталья, ты меня вытащила, ты одна, — сказала она. — Пусть квартира будет на тебе. Чтобы потом никто не смог выгнать тебя из собственного дома.
Наталья отказывалась. Убеждала, что жильё всё равно семейное, что никуда оно не денется, что так неудобно. Но свекровь настояла. Через две недели в квартиру пришёл нотариус, и был оформлен договор дарения на имя невестки.
Андрей тогда только пожал плечами. Сказал, что это простая формальность: какая разница, на кого записана квартира, если семья всё равно одна.
Ирина узнала обо всём уже после оформления документов, устроила по телефону короткую истерику, но довольно быстро её возмущение сошло на нет.
Ей было не до квартиры: в тот период Ирина снова собирала вещи, снова переезжала к какому-то мужчине и чужие документы её почти не интересовали.
Минуло три года. Всё это время бумаги на жильё — договор, лицевые счета, квитанции, старые справки — лежали в синей папке для документов, убранной в самый нижний ящик серванта. В доме о ней, по правде говоря, почти никто и не вспоминал. Разве что Наталья иногда проверяла, на месте ли всё, и снова аккуратно задвигала ящик.
Ирина объявилась в субботу с утра. Приехала на такси, вытащила из багажника два тяжёлых чемодана и картонную коробку, стянутую обычной бельевой верёвкой.
