Риелтор, окончательно убедившись, что о продаже сегодня речи уже не будет, неловко кашлянул, тихо попрощался и вышел. За закрывшейся дверью повисла тяжёлая пауза. Первой её разорвала Ирина.
— Андрей, ну сделай хоть что-нибудь, — резко сказала она и вцепилась брату в рукав. — Ты здесь мужчина или просто мебель?
Андрей Олегович стоял между сестрой и женой, не зная, куда деть руки. Он переводил взгляд с одной женщины на другую, и выражение у него было такое же, как тогда, много лет назад, когда он топтался у двери комнаты умирающей матери и никак не мог заставить себя войти.
— Ирина, может, ты пока у Юлии поживёшь, у своей подруги, — наконец выдавил он, глядя не на неё, а куда-то в сторону. — А потом подумаем. С квартирой что-нибудь решим. Может, я помогу деньгами, когда появятся.
— Какими деньгами, Андрей? — не выдержала Наталья. — У тебя их и для себя-то никогда не было. Ты бы сам годами на моей шее сидел, если бы я позволяла.
Она осеклась. Не потому, что слов не хватило, — наоборот, их накопилось слишком много. Просто Наталья не захотела превращать разговор в список старых унижений и обид.
Ирина стояла посреди прихожей, сжав пальцы в кулаки. Ещё утром она держалась так, будто уже распоряжалась здесь всем: комнатами, мебелью, людьми. А теперь выглядела человеком, у которого внезапно из-под ног убрали опору.
— Значит, вот как, — произнесла она тихо, но каждое слово звучало тяжело. — Родная сестра для тебя никто. А эта посторонняя женщина оказалась важнее собственной матери.
— Она не посторонняя, Ирина, — неожиданно твёрдо сказал Андрей. Даже сам, кажется, удивился тому, как прозвучал его голос. — Она моя жена. Двадцать восемь лет она держала этот дом на себе, пока мы с тобой прятались от всего трудного и делали вид, что нас это не касается.
Ирина долго смотрела на брата. В её взгляде было разочарование, злость и что-то ещё — понимание, которое она никак не хотела принять. Потом она резко развернулась, схватила один чемодан, второй оставила возле стены и вышла, хлопнув дверью так сильно, что в серванте тонко звякнула посуда.
Оставшийся чемодан простоял в прихожей три дня. Потом Ирина прислала за ним таксиста. Тот молча забрал вещи и так же молча ушёл. Ни записки, ни просьбы передать что-нибудь, ни единого слова.
Когда она уехала, квартира снова наполнилась привычной тишиной. Только прежней эта тишина уже не была. Казалось, в доме ничего не изменилось: тот же сервант, тот же стол, та же гладильная доска у окна. Но будто невидимая тяжесть сдвинулась с одного места на другое, и все вдруг поняли, где теперь настоящая граница.
Андрей несколько дней ходил притихший. Телевизор включал реже, на кухню заглядывал чаще, хотя раньше появлялся там в основном тогда, когда нужно было поесть. Он будто заново присматривался к квартире, в которой прожил столько лет, но многого не замечал.
Однажды вечером Наталья мыла посуду, а он сидел за столом и долго крутил в руках ложку.
— Наталья, я правда не думал, что всё так обернётся, — сказал он наконец.
