Валентина Юрьевна медленно скрестила руки на груди. Её лицо, ещё минуту назад приветливое и обаятельное, вдруг стало сухим, строгим, почти директорским.
— Мне непонятен твой тон, Марина. Я говорю о естественных вещах. Старость, больные ноги, одиночество… Куда мне идти, если не к единственному сыну? В пансионат для пожилых? Ты именно этого добиваешься?
— Я хочу, чтобы вы сначала спросили! — Марина вскочила так резко, что стул с грохотом отъехал назад. — Спросили нас, готовы ли мы к такому. Хотим ли мы этого. Где вы собираетесь жить? В комнате Полины? А что будет с ребёнком? С нашей жизнью? Вы приносите сюда свои вещи так, будто уже заняли место, как кукушонок, который выталкивает чужих птенцов из гнезда!
— Марина, прекрати! — Сергей шагнул между ними.
— Нет, теперь ты помолчи! — Она резко обернулась к мужу. — Твоя мать уже составила план по захвату территории, а ты делаешь вид, что ничего не происходит! Посмотри на кладовку. Посмотри на этот сервиз! — Марина махнула рукой в сторону старого фарфора, который Валентина Юрьевна привезла ещё месяц назад. — Она уже почти поселилась здесь!
Свекровь поднялась из-за стола неторопливо, с достоинством. По её лицу пошли красные пятна — тот самый тревожный признак, который она обычно предъявляла как главное оружие в семейных спорах.
— Как больно мне это слышать, — произнесла она дрожащим, надломленным голосом. — Я сына растила, ночами не спала, тянула всё на себе, в самые тяжёлые годы… в те безумные девяностые… А для неё я всего лишь посторонняя старуха, которая пришла отнять шкаф.
— Не надо сейчас про девяностые и ваши подвиги! — Марина уже почти не владела собой. — Я не ваша ученица, Валентина Юрьевна. И я не давала клятву жертвовать своей семьёй ради вашего удобства. У меня есть своя мать.
И, к слову, она живёт в другом городе и не втаскивает к нам в квартиру ни тростей, ни узлов, ни своих правил, потому что понимает: у нашей семьи есть личное пространство!
— Личное пространство! — Валентина Юрьевна театрально взмахнула руками, будто услышала нечто кощунственное. — Да какие ещё пространства между матерью и сыном? Я его мать! Для сына мать не может быть чужой! Сергей, ну скажи же ей! Скажи, что я тебе нужна! Что ты не позволишь выставить меня за дверь!
Сергей стоял неподвижно, втянув голову в плечи. Ему казалось, что он оказался между двумя жерновами: с одной стороны — мать со своей вечной жертвенностью, давлением и болезнями, с другой — жена, у которой в глазах стояли слёзы, но в словах звучала горькая правда.
— Мам, тебя никто не выгоняет… Марин, ну зачем так резко… Может, мы просто сядем и поговорим нормально…
— Нормально? — Марина коротко, почти беззвучно усмехнулась и ладонью стёрла слёзы со щёк. — Твоя мама пять минут назад заявила, что переезжает сюда навсегда. Как ты предлагаешь мне спокойно это обсуждать?
В этот миг дверь в комнату Полины тихонько скрипнула. На пороге появилась девочка — бледная, растерянная, прижимавшая к груди куклу.
