Шестьдесят восемь тысяч за шесть лет. То есть почти по двенадцать тысяч ежегодно. Просто так. Без возврата, без ответственности, без элементарного «спасибо».
И теперь сверху от нас ждали ещё восемьдесят тысяч. Сразу. Одним платежом. Да ещё и в кредит.
— Дмитрий, ты хоть понимаешь, сколько мы за эти годы уже отдали твоей сестре? — спросила я мужа тем же вечером, когда мы вернулись домой.
Он устало пожал плечами.
— Ну она же моя сестра. Что я могу сделать?
— Например, один раз в жизни сказать «нет».
— Маме сказать «нет»? — Дмитрий посмотрел на меня так, будто я предложила ему выйти зимой на улицу босиком. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?
Вот так было всегда. Передо мной будто стояла стена. Не каменная — мягкая, ватная, бесформенная. Но от этого не менее непробиваемая. Дмитрий боялся свою мать с детства и продолжал бояться её в свои тридцать шесть лет. А расплачиваться за этот страх почему-то приходилось мне. Моими нервами. Моими деньгами. Нашей семьёй.
Ночью я лежала без сна и снова прокручивала всё в голове. У нас своя ипотека, которую платить ещё двенадцать долгих лет. У нас сын-первоклассник: продлёнка, спортивная секция, школьные расходы, тёплая одежда на зиму, которая с каждым сезоном становится всё дороже.
И дорожает всё это с каждым новым сезоном так, будто цены кто-то специально подталкивает вверх. Машина у нас тоже далеко не новая: каждый раз, когда Дмитрий заводит её утром, я невольно прислушиваюсь, не заглохнет ли она окончательно прямо во дворе. И при всём этом мы, оказывается, должны были брать кредит ради свадьбы девушки, которая за шесть лет ни разу не нашла для меня хотя бы пары тёплых, человеческих слов.
Валерия с самого начала вела себя так, словно меня в их семье вообще не было. Могла поздороваться едва слышно, сквозь зубы, а могла и вовсе сделать вид, что не заметила. За общим столом она обращалась только к матери и брату, смеялась над их шутками, обсуждала новости, планы, покупки, а я будто сидела где-то за стеклом. Помню, однажды я испекла торт. Полдня возилась с коржами, кремом, украшением, выбирала рецепт не из простых. Принесла, поставила на стол. Валерия даже вилку не взяла. Сказала, что у неё диета, и с таким видом отодвинула тарелку, будто я предложила ей что-то несъедобное.
И вот за все эти годы холодного равнодушия, за это демонстративное «тебя здесь нет» с меня теперь требовали восемьдесят тысяч гривен.
На следующее утро я промолчала. Не стала ни спорить, ни выяснять отношения. Собралась, как обычно, поцеловала сына, надела пальто и ушла на работу. Но внутри уже что-то изменилось. Будто во мне наконец появился стержень, которого раньше не хватало.
Спустя неделю произошёл разговор, после которого мои последние сомнения исчезли.
