— Надежда, я тебя когда-то в семью приняла, — продолжила свекровь уже жёстче, и голос её начал звучать громче. — Шесть лет мирилась с твоим сложным характером, с твоими выкрутасами. А теперь, когда моя единственная дочь выходит замуж, ты мне в ответ каждую гривну пересчитываешь.
«В ответ». Значит, всё это время меня не принимали, а снисходительно терпели. Из одолжения. Вот как, оказывается, назывались наши семейные отношения.
— А когда мы с Дмитрием расписывались, вы нам чем помогли? — спросила я тихо.
— Так вы сами захотели без пышностей!
— Мы выбрали скромную роспись потому, что денег у нас тогда вообще не было. А вы сказали, что молодые должны сами становиться на ноги.
Людмила Сергеевна на мгновение замолчала. Всего на секунду. Но быстро снова взяла себя в руки.
— Тогда ситуация была совсем другая! Валерия — девочка, ей нужно красиво. У неё всё должно быть как положено.
— А я, значит, не девочка была? Мне красиво не полагалось?
— Ты взрослая замужняя женщина! У тебя есть обязанности перед семьёй!
Вот оно. Наконец-то прозвучало прямо. Обязанности. Я — жена, значит, должна всем и всегда. А Валерия — вечная девочка, которой все обязаны создавать праздник, закрывать долги, оплачивать прихоти и не задавать лишних вопросов. В этой семейной бухгалтерии мне при любом раскладе отводилась роль человека, который всегда остаётся в минусе.
Свекровь, кажется, поняла, что разговор уходит не туда, куда ей хотелось. И мгновенно сменила тон. Голос стал жалобным, почти плачущим.
— Димочка, ну скажи ты ей хоть что-нибудь. Это же твоя сестра, родная, единственная. Что люди скажут, если вы одни не внесёте нормально, как все родственники?
— Надь, ну может, правда, хоть немного добавим, — неуверенно начал Дмитрий.
Я просто посмотрела на него. Молча, прямо в глаза.
Он тут же осёкся. Как всегда, остановился на полуслове.
— Я услышала всё, что вы хотели сказать, — твёрдо произнесла я, обращаясь к Людмиле Сергеевне. — До конца месяца ещё есть время, мы примем решение.
Уходила она зло. Нарочито громко хлопнула входной дверью, чтобы мы точно почувствовали всю глубину её обиды. А я осталась на кухне и стала мыть чашки под струёй воды.
И именно тогда всё окончательно сложилось у меня внутри. Без сомнений, без истерики, без страха. Решение стало ясным, холодным и крепким, как кусок льда.
Дмитрий подошёл сзади и неловко переминался рядом, не зная, с чего начать.
— Надь, ну чего ты так сразу? Может, дадим, сколько мама просит? Это же один раз.
— Один раз? — я обернулась к нему. — Дмитрий, это далеко не один раз. И даже не пятый. Я устала быть кошельком, который твоя мать открывает тогда, когда ей удобно.
— Она же не специально, не со зла.
— Мне уже без разницы, со зла это или нет. Я больше не позволю втягивать себя в это.
Он тяжело вздохнул и ушёл в комнату. А я ещё долго стояла у мойки, смотрела в тёмное окно на двор и впервые за долгое время не чувствовала паники. Только плотную, тяжёлую уверенность.
