Денис и Валерия остановились у старого дома и несколько секунд молча смотрели перед собой, будто не могли поверить, что всё это теперь принадлежит им.
Постройка выглядела заброшенной: потемневшие от дождей и лет стены, крыша просела, в окнах зияли пустые рамы. Крапива поднялась почти выше человеческого роста. Забор давно перестал быть забором — у земли лежала куча рассохшихся, трухлявых досок. И всё же за домом открывался такой простор, что Валерия невольно задержала дыхание: широкие луга, блестящая лента реки, а дальше, до самого края неба, тянулась старая липовая роща.
— Денис, — тихо спросила она, — мы правда это вытянем?
— Вытянем, — ответил он после короткой паузы. — Я же сразу говорил: легко не будет.
Ему исполнилось тридцать, Валерии было двадцать восемь. В городе Денис писал программы, она вела бухгалтерию в небольшой компании. У них была студия в ипотеку, бесконечные пробки, офисная духота, начальник с вечно воспалёнными глазами и ночи, в которых сон давно заменили кофе и тревога. Однажды они просто посмотрели друг на друга и поняли: продолжать так нельзя. Квартиру продали, долг перед банком закрыли. На оставшиеся деньги купили этот дом — почти за бесценок. После всех расчётов у них осталось около сорока восьми тысяч гривен на первое время.
Село встретило их без особой радости.
Приезжих здесь не то чтобы ненавидели — скорее не понимали. Зачем людям из города разваливающийся сельский дом? Что они тут потеряли? Хотят пустить пыль в глаза? Скупить землю? Или это очередная прихоть: поживут год, наиграются в деревенскую жизнь и умчатся обратно к своему асфальту?
На второй день к ним подошла соседка, тётка Лариса. Она остановилась возле поваленного забора, долго наблюдала, как Денис с топором пробивается сквозь заросли крапивы, и сочувственно покачала головой.
— Сынок, — произнесла она, — ты хоть понимаешь, что в этом доме до вас двенадцать лет никто не жил?
— Понимаю, — отозвался Денис, не прекращая работу.
— Печь там вся разваленная.
— Знаю.
— Колодец заилило.
— Знаю.
— А зимой здесь такие метели бывают, что свет по неделе не дают.
Денис наконец выпрямился, ладонью стёр со лба пот и неожиданно спросил:
— А мёд у вас тут хороший?
Тётка Лариса растерялась.
— Какой ещё мёд?
— Обычный. Пчелиный. Мы пасеку хотим поставить.
Она посмотрела на него долгим, недоверчивым взглядом, потом молча развернулась и ушла к себе. Уже через час всё село обсуждало новость: городские купили заброшенный дом и собрались разводить пчёл. Большинство только крутили пальцем у виска.
Лишь один человек не стал смеяться.
Вадим Сергеевич считался самым опытным пчеловодом во всей округе. Ему шёл семьдесят третий год. Борода у него была седая, аккуратно подстриженная, руки — тёмные от солнца и прополиса, а глаза светлые, внимательные, такие бывают у людей, привыкших замечать всё без спешки и лишних слов. Пасеку он держал уже сорок лет. Его мёд знали в райцентре, возили в Киев, а однажды даже звали на ярмарку в соседнюю область.
