Следующие несколько дней превратились для неё в тихое, мучительное выяснение правды. Виктория осторожно разговаривала с общими знакомыми, задавала наводящие вопросы, сопоставляла, кто и когда мог услышать эти сплетни. Постепенно отдельные обрывки складывались в ясную и неприятную картину. Началось всё действительно с Галины Сергеевны. На встрече с бывшими коллегами она вроде бы сказала вполне безобидную фразу: мол, какая у неё удачливая невестка — и дело своё построила, и в жизни устроилась, в отличие от собственного сына, который таких высот не достиг. Но вслед за этим, как бы между прочим, прозвучал намёк на «бурную юность» Виктории, на сомнительную репутацию и на то, что семья Дмитрия проявила настоящее благородство, приняв её такой.
Дальше слух зажил своей жизнью. Кто-то добавил подробности, которых никогда не существовало. Кто-то пересказал чужие слова грубее, чем они были сказаны. Кто-то украсил историю новыми «фактами». Завистливый укол очень быстро превратился в полноценную клевету, липкую и унизительную. И чем больше Виктория об этом думала, тем отчётливее видела причину. Это была зависть. Зависть женщины, чей сын не сумел добиться того, чего добилась невестка. Раздражение от того, что рядом оказалась самостоятельная, успешная, сильная женщина, поднявшая бизнес собственным трудом. Желание обесценить её, вернуть себе чувство превосходства, пусть даже ценой чужого доброго имени.
С Дмитрием она решилась поговорить только через неделю после той беседы с Натальей. Все эти дни Виктория собиралась с мыслями, подбирала слова и понимала, что этот разговор ударит не только по Галине Сергеевне. Для Дмитрия это тоже будет больно: услышать такое о родной матери нелегко.
Вечером, когда они остались вдвоём на кухне, она поставила перед ним чашку чая и тихо сказала:
— Дима, мне нужно рассказать тебе одну неприятную вещь.
Она говорила спокойно, почти сухо. Без обвинительных выкриков, без истерики, без лишних эмоций. Перечисляла факты, называла людей, от которых слышала подтверждения, восстанавливала цепочку разговоров. Дмитрий слушал молча. С каждой минутой его лицо становилось всё бледнее, а пальцы, лежавшие на столешнице, медленно сжимались в кулаки.
— Нет, — наконец произнёс он, но это прозвучало не как уверенное отрицание, а как попытка ухватиться за последнюю надежду. — Мама не могла так сделать.
— Я тоже была уверена, что не могла, — негромко ответила Виктория. — Но всё указывает именно на неё.
Дмитрий надолго замолчал. Потом резко поднялся, прошёлся по кухне, остановился у окна и несколько секунд смотрел в темноту за стеклом.
— Я сам с ней поговорю, — сказал он глухо. — Должен услышать это от неё.
