Именно во время одного из таких неловких семейных обедов, примерно за месяц до того вечера, с которого всё и началось, Виктория окончательно осознала: свекровь не испытывает раскаяния. Более того, Галина Сергеевна искренне считала себя обиженной. В её представлении она всего лишь «неудачно пошутила», а не разрушала репутацию другого человека. И пока она изображала непонимание, по городу продолжали ходить обрывки той клеветы, влияя на отношение людей к Виктории — женщине, которая ничем подобного не заслужила.
Потом наступил день очередного перевода. Тот самый день, когда всё, что копилось неделями, наконец прорвало плотину.
Галина Сергеевна явилась без звонка, как уже привыкла делать в последние месяцы. Она словно давно решила, что помощь ей положена по умолчанию, будто регулярные деньги были не жестом доброй воли, а чем-то вроде обязательной выплаты. Свекровь устроилась в кресле в гостиной и завела привычный разговор: подорожали продукты, соседка опять посмотрела как-то нехорошо, здоровье испортилось, погода отвратительная. Она говорила обо всём на свете, кроме единственной темы, которая действительно имела значение.
Виктория слушала её и чувствовала, как внутри поднимается глухое, тяжёлое раздражение. Она смотрела на Галину Сергеевну — ухоженную, спокойную, уверенную в своей правоте, будто ничего страшного не случилось, будто чужое имя не было втоптано в грязь ради нескольких минут внимания, — и понимала: больше молчать она не сможет.
— Виктория, ты про перевод не забыла? — наконец спросила Галина Сергеевна, бросив взгляд на часы. — Или можешь наличными, в конверте. Мне и так удобно.
В её тоне прозвучал лёгкий укор, словно речь шла не о просьбе, а о долге, который Виктория почему-то задержала.
И в этот миг вместо привычного согласного кивка, вместо движения за телефоном, вместо автоматического желания «не обострять» Виктория вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то резко оборвалось. Та самая тонкая нить терпения, которую она натягивала из последних сил, больше не выдержала.
— Вы вполне можете зарабатывать сами, — сказала она.
Собственный голос показался ей непривычным: ровным, жёстким, почти холодным. В нём не осталось той мягкости, с которой она обычно разговаривала со старшими.
Лицо Галины Сергеевны изменилось мгновенно.
— Что ты сейчас сказала? — переспросила она, будто решила, что ослышалась.
— Вы услышали всё правильно, — Виктория не опустила глаз. — Денег больше не будет.
— Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? — голос свекрови дрогнул от возмущения, на щеках проступили красные пятна. — Я одна сына поднимала, без всякой поддержки, а ты…
