Наконец он выдохнул и сказал:
— Мама, тебе лучше уйти. Нам с Викторией нужно остаться вдвоём и поговорить.
Галина Сергеевна поднялась не сразу. Она смотрела на сына так, словно всё ещё ждала, что он передумает, что кто-то сейчас усмехнётся, махнёт рукой и объявит происходящее недоразумением. Но никто не улыбался. Никто не бросился сглаживать сказанное.
Она молча направилась к двери, даже не произнеся привычного сухого прощания. Когда дверь за ней закрылась, этот звук показался Виктории последней точкой в длинной, мучительной фразе, которую она не решалась произнести несколько недель.
Дмитрий опустился на диван и закрыл лицо руками. Виктория села рядом, но не стала прикасаться к нему. Она понимала: сейчас ему нужно время, чтобы пережить не только ссору, но и крушение привычного образа матери.
Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил.
— Прости меня, — сказал он глухо. — Прости, что я раньше ничего не увидел. Что ты всё это время оставалась с этим одна.
Виктория посмотрела на него уже мягче. В его голосе не было попытки оправдаться — только настоящее раскаяние.
— Ты не мог знать всего, — ответила она. — Я и сама не сразу поняла, насколько далеко всё зашло.
Дмитрий помолчал, потом осторожно спросил:
— А как теперь быть с деньгами?
В его вопросе не звучало обвинения. Скорее растерянность человека, у которого прямо на глазах рушится привычный порядок вещей.
Виктория повернулась к нему. Говорила она спокойно, без злости, но каждое слово было твёрдым.
— Если ты считаешь нужным помогать своей матери — помогай. Но теперь это будет твоя помощь, из твоей зарплаты и по твоему решению. Я больше не собираюсь содержать человека, который принимает мою поддержку, а потом использует её как повод унижать меня за спиной. Хочешь отдавать ей часть своих денег — я не стану мешать. Но это будут уже не наши общие средства, а твоя личная ответственность.
Дмитрий долго ничего не отвечал. Он понимал, что спорить здесь не с чем. Виктория была права. И всё же это понимание причиняло ему почти физическую боль: слишком трудно было признать, что мать, которую он уважал всю жизнь, оказалась способна на такую мелочную и разрушительную ложь.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Я сам с ней поговорю. И о деньгах, и об извинениях, и о том, что дальше так продолжаться не может.
Виктория кивнула. Напряжение, копившееся в ней неделями, начало медленно уходить. На его месте появлялась не радость и не чувство победы, а тихое, выстраданное облегчение. Она не хотела торжествовать над Галиной Сергеевной. Ей было важно только одно: несправедливость наконец назвали своим именем.
В следующие месяцы Галина Сергеевна так и не смогла по-настоящему попросить прощения. Однажды за семейным ужином она пробормотала несколько слов, отдалённо похожих на сожаление, но при этом смотрела в тарелку, на стену, на скатерть — куда угодно, только не Виктории в глаза.
