К матери он поехал на следующий день. Вернулся поздно, мрачный, с тяжёлым взглядом. Подробностей он рассказывать не стал. Только коротко сказал, что Галина Сергеевна признала: да, она действительно говорила что-то подобное, но уверяла, будто её неправильно поняли, слова исказили, знакомые всё преувеличили. Она, по её словам, никому зла не желала, просто «немного пожаловалась» и «неудачно выразилась», а остальные уже сами раздули историю.
Виктория слушала мужа и всё яснее понимала: даже теперь, когда ложь вернулась к Галине Сергеевне последствиями, та не смогла честно взять ответственность на себя. Виноватыми у неё оказались все вокруг — болтливые знакомые, чужие уши, испорченный пересказ, случайная интонация. Все, кроме неё самой.
После этого в семье на несколько недель установилось тяжёлое, натянутое молчание. Виктория по-прежнему отправляла Галине Сергеевне деньги — не потому, что простила, и не потому, что собиралась сделать вид, будто ничего не произошло. Просто она не хотела действовать мелко и мстительно, обрывать помощь в порыве злости, чтобы потом самой же стыдиться резкости. Она решила дать себе паузу, остыть и трезво понять, какой поступок будет действительно достойным.
Но чем дольше Виктория пыталась рассуждать спокойно, тем яснее понимала: обида никуда не исчезает. Она не становилась тише, не растворялась в повседневных делах, не притуплялась от работы. Наоборот, каждый случайный взгляд на улице, каждая встреча с давними знакомыми заставляли её внутренне напрягаться. Она невольно задавалась вопросом: что они теперь о ней думают? Поверили ли в те мерзкие выдумки? Или уже забыли, списали на чужую болтовню?
Любой разговор превращался для неё в испытание. Виктория ловила интонации, всматривалась в лица, пыталась понять, нет ли в глазах собеседника скрытого осуждения, насмешливого любопытства или того самого недоверчивого прищура, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
За эти недели она заметно осунулась. Сон стал тревожным и коротким, аппетит пропал, а на работе она всё чаще раздражалась из-за пустяков, которые раньше просто не приняли бы её внимания. Дело, которым она гордилась и которое долгие годы собирала буквально по частям, вдруг перестало радовать. Казалось, чужая ложь проникла даже туда, где всегда было её пространство силы, уверенности и самостоятельности.
Дмитрий, как мог, пытался сгладить ситуацию. Он приглашал мать к ним на ужины, надеялся, что за столом всё как-нибудь само собой наладится, что женщины поговорят, успокоятся, найдут слова. Но эти встречи выходили мучительными. Все трое сидели рядом, ели почти молча и старательно избегали прямых взглядов.
Галина Сергеевна держалась так, словно никакой беды не произошло. Она могла рассуждать о погоде, о ценах, о соседках, но ни разу не заговорила о главном. Иногда, будто между прочим, она отпускала язвительные фразы о том, что нынешние молодые слишком самолюбивы, что раньше люди умели быть терпимее, не цеплялись к каждому слову и не раздували обиды из ничего.
