— А ты на холодильник её повесишь? Обязательно повесишь?
— Обязательно, — подтвердила Вера, хотя в голове роились совершенно другие мысли. Главное, чтобы ребёнок не чувствовал, что её собственный мир вот-вот рухнет.
Пока Алёша примерялся в куртке, Вера достала из серванта тот самый конверт. Старый, пожелтевший, с бабушкиным почерком. «Галине Николаевне, моей дочери». Она сунула его в сумку. Все её сомнения вдруг испарились — решение созрело быстро и больно, как от удара.
На улице было тепло. Они с Алёшей шли медленно, как всегда, мимо детской площадки, через сквер. Всё здесь было таким родным — каждое дерево, каждая скамейка, которая хранила тайны за пять лет, которые Вера здесь провела.
— Мам, а правда, что дядя Виталик приедет? — неожиданно спросил Алёша, вскинув на неё свои серьёзные глаза.
— Правда, — ответила она, хотя сердце в этот момент екнуло. Как же много вопросов, как много простых вещей, которые она сама ещё не решила. — А ты его помнишь?
— Не-а, — покачал головой мальчишка. — А он добрый?
Вера замерла. Какой он был, её младший брат? Когда-то, в детстве, озорной, с ним было весело. Потом… Потом всё изменилось.
— Знаешь, солнышко, дядя Виталик очень весёлый. Когда был маленьким, он всегда придумывал интересные игры. — Она соврала. Но ради чего? Ради Алёши. Ради его беззаботных лет.
— А он будет со мной играть? — наивный вопрос.
— Обязательно, — Вера снова соврала, но уже не могла сдерживать этот пустой ответ.
В этот момент в кармане завибрировал телефон. Сообщение от незнакомого номера: «Привет! Это Света. Виталик просил узнать — там в квартире ремонт нормальный? А то риэлтор говорит, от состояния цена зависит».
Вера не ответила. Вместо этого набрала номер матери.
— Мам, нам надо поговорить. Сегодня вечером. Это важно.
— Вер, я занята…
— Мам, — перебила её Вера, впервые за многие годы, — это касается бабушкиного письма. Того самого.
В трубке повисла тишина.
— Хорошо, — наконец ответила мать. — Приходи в семь. Только без истерик, ладно?
Вечером, оставив Алёшу с соседкой, Вера поднялась по знакомой лестнице в квартиру матери. Конверт в сумке будто стал тяжёлым, как камень.
Галина Николаевна ждала на кухне. На столе стояли чашки с чаем, а в вазочке — печенье. Печенье, которое она пекла всегда, с этим самым рецептом, который был для неё чуть ли не семейной реликвией.
— Рассказывай, — сказала мать, кивнув на стул напротив.
— Сначала прочти, — Вера положила перед ней конверт.
Галина Николаевна несколько секунд смотрела на него, будто он мог прямо там, на глазах, превратиться в змею. Потом медленно открыла его, вытащила сложенный лист и начала читать. Вера наблюдала, как её лицо меняется — сначала удивление, затем недоверие, и, наконец, страх, который невозможно скрыть.
— Это… — Галина Николаевна опустила письмо. — Это правда?
— Бабушка никогда не врала.
— Но почему она не сказала раньше? Почему не просто… не сказала мне об этом?
