— Скорую лучше вызывайте на адрес вашего сына. У него пульс уже под сто пятьдесят, — спокойно прокомментировала Алиса.
И вправду — Георгий побледнел, сидел с открытым ртом и пытался дышать.
— Ну не надо скорую… ну чего вы… ну мам… ну Лиса…
— Лиса, — передразнила его мать. — Нашёл себе лису. А сам — заяц, трусливый. Всё по норкам мечется. То к маме, то к жене… Ох, несчастный ты у меня…
Она кинулась к сумке, начала запихивать туда вещи.
— Вот и всё! Поехала я домой! Уж лучше одна в своей двушке, чем тут! С этими… с бумажными королевами!
На выходе она повернулась, указала пальцем в лицо Алисе:
— Но ты запомни. Всё на этом свете возвращается! Вот увидишь!
— Да, Нина Александровна. Полностью с вами согласна. Только вы, пожалуйста, когда обратно возвращаться надумаете — заранее звоните. Чтобы я успела ворота закрыть.
Георгий проводил взглядом удаляющуюся фигуру матери. Стоял, молчал, смотрел в пол.
— Ну ты, конечно, дала, — буркнул он.
Алиса подошла, положила руку ему на плечо.
— Гоша… Ты взрослый мужик. И вот сейчас у тебя есть уникальный шанс понять одну вещь.
— Ты либо живёшь со мной. Либо возвращаешься к маме. Третьего не будет. Решай. Пока я добрая.
Георгий молчал. Смотрел на руки. На пол. На стену. В окно. Куда угодно — лишь бы не на Алису.
— Я… мне надо подумать…
— Думай. Но недолго. Пока ключи от дома ещё у тебя есть.
Она развернулась и ушла в сад. Громко хлопнув дверью.
Прошло два дня. Два длинных, натянутых, как струна, дня. Атмосфера в доме напоминала котёл под давлением. Тишина, в которой звенели даже мысли. Георгий ходил весь серый, нервный, будто наступил ногой в розетку и не знал, как оттуда вытащиться. Алиса делала вид, что её всё устраивает. На самом деле внутри гремело — злость, обида, усталость.
Где-то к вечеру третьего дня Георгий осторожно зашёл в кухню.
— Алиса… поговорим?
Она даже не обернулась.
— Гоша, если ты опять скажешь «мы одна семья», я тебе чайник на голову надену. Полный. С кипятком.
— Не… Не про семью. Я… Я решил.
— О, ну наконец-то. Могу хлопать стоя? — хмыкнула она, повернувшись.
— Послушай… Я подумал… Мамка, конечно, перегнула. Да и ты, Алиса, тоже…
— Гоша! — Алиса резко встала, глядя ему прямо в глаза. — Не надо про «вы обе виноваты». Не вздумай. Тут не обе. Тут одна мать решила, что её сын — чемодан без ручки, а его жена — временная комнатная мебель.
Он опустил глаза. Покрутил в руках ложку.
— Ну… Ну да. Мамка, конечно, не права. Но ты ж понимаешь… Она одна… старая…
— О, началось. Ты знаешь, сколько у нас в городе старых и одиноких? Ну, так давай всех к себе домой! У меня диван раскладной есть. Как раз для таких мамок.
Он помолчал. Вдохнул поглубже.
— Я решил. Я остаюсь с тобой.
Алиса молча смотрела. Молча. Секунды тянулись, как резиновое бельё на батарее.
— Только есть один момент, — добавил он, глядя в пол. — Мама сказала… Если я останусь тут, то она вычеркнет меня из завещания…
— Ага… — протянула Алиса. — А я-то думала, ты про любовь сейчас скажешь… Про верность… Про «мы вместе против всех»… А ты — завещание…
