— Она мне дверь не закрыла в подъезд. Сказала, что «ей удобно так».
Алина записала жалобу. В ТСЖ. Через день ещё одна — про сушку белья на лестничной клетке. Потом — о громком телевизоре. Вскоре Ольга Петровна получила официальное предупреждение.
— Ты что устроила? — набрал её Игорь в субботу. — Мать в шоке. У неё давление поднялось.
— А у меня — законное право на спокойствие. Она прописалась? Отлично. Но прописка не даёт права пользоваться моей жизнью.
— Ты стала чужой. Холодной.
— Нет, Игорь. Я просто наконец поняла, что хочу тишины. И чтобы в моей спальне не лежала чужая косметичка. Пусть она живёт у тебя. Или найдите ей жильё. Только не у меня.
— Ты же знала, что мама — часть моей жизни.
— А ты знал, что я — часть своей квартиры.
Через неделю Ольга Петровна исчезла.
Бесшумно. Без прощаний. На полке в ванной больше не было банки с облезлой этикеткой. Алина заглянула в спальню — идеальный порядок. Только на подоконнике осталась одинокая орхидея в жёлтом горшке — подарок свекрови, когда та впервые зашла к ним в гости три года назад.
На кухне лежала записка: «Я поняла. Счастья тебе, Алина. Но сына моего ты всё равно потеряешь. Такие, как ты, не держат мужчин. Они их пугают».
Алина скомкала бумажку. Выбросила.
Потом подошла к окну, взяла телефон и написала сообщение: «Прописку аннулируй. Или через суд. У тебя неделя».
Игорь ответил через час: «Я подам. Прости».
Она не ответила. Прошла ещё неделя.
Свекровь съехала — это было очевидно. Ни скрипов по ночам, ни стука дверцы холодильника в два утра, ни «Эха Москвы» в ванной. Покой и чистота. Только в душе — гул. Пустота. Как после урагана: тихо, но будто чего-то не хватает.
Алина привыкала к одиночеству с тем же напряжением, с каким человек привыкает к новым ботинкам: давит, трет, но выглядит прилично. По вечерам она делала вид, что занята. То «работа», то «в спортзал», то «ужин с коллегами». По факту — читала форум ЖКХ и смотрела криминальные сериалы. Почему-то стало спокойнее, когда экранный герой кого-то преследовал по подземному паркингу: там хотя бы всё ясно. Убил — посадили. А тут? Кто кого предал — ещё разбери.
Однажды вечером она нашла на лестничной клетке записку. Ровным почерком, чёрной ручкой: «Вы выгнали пожилую женщину на улицу. Люди такое не забывают. Мы теперь знаем, какая вы». Подписи не было.
Алина усмехнулась. Сняла на телефон. Отправила в чат ТСЖ с подписью: «Вот такая у нас этика. Анонимно, но с обвинениями. Кто-то что-то знает — добро пожаловать в суд».
Через час пришёл ответ от Марины из 46-й: «Не обращайте внимания. У нас тут целая группа поддержки пенсионерок с характером. Ольга Петровна была главной, но явно не святой».
Алина удивилась, а потом вдруг почувствовала облегчение. Её не ненавидят. Её понимают. Тихо, по-своему, но понимают.
В субботу к ней зашла Лена. С булкой. И бутылкой. Но булку пришлось спрятать — Алина ввела себе углеводный карантин. Против стресса и жажды мести.
— Ну, как там фронт? — спросила Лена, садясь на подоконник. — Прописку аннулировали?
