Когда он ушёл, я осталась сидеть в оцепенении. «В этой семье решения принимаю я». Это был мой дом. Мой. Я зарабатывала на него, выплачивала кредит, делала ремонт. Муж давно умер, и все эти годы я справлялась сама. А теперь…
Из комнаты донеслись голоса — Андрей смеялся, разговаривая с Максимом. Беззаботный, уверенный смех человека, который точно знает — весь мир крутится вокруг него.
Я набрала номер Тамары и сказала, что встреча отменяется. На вопрос «почему» ответила уклончиво — мол, дела семейные. Стыдно было признаться, что меня, как нашкодившую девчонку, лишили права приглашать гостей.
Вечером, засыпая под звуки футбольного матча, доносившиеся из кухни, я поняла — мой дом больше не принадлежит мне. Он стал территорией сына, а я превратилась в гостью, которой милостиво позволяют здесь находиться. И от этой мысли стало так горько, что подушка намокла от слёз.
— Ну и давно это у вас так? — Тамара смотрела на меня поверх очков, и взгляд её был острым, как шило.
Мы сидели в маленьком кафе недалеко от моего дома. После запрета на «сборища» это стало единственным местом, где я могла встретиться с подругами. И то — приходилось выкраивать время, когда Андрей на работе. Будто я снова подросток, выскакивающий из дома без спроса.
— Да как-то постепенно, — я размешивала сахар в чае, не поднимая глаз. — Сначала мебель переставил, потом подруг запретил приглашать… Вчера сказал, чтоб я не готовила свои «деревенские блюда», мол, он будет заказывать еду из ресторана.
— И ты молчишь? — Тамара покачала головой. — Мать родная! Ты ему жизнь дала, а теперь сидишь тише воды, ниже травы?
Её возмущение было таким искренним, что я невольно улыбнулась. Тамара всегда была боевой — и в молодости, и сейчас, разменяв седьмой десяток.
— А что я могу сделать? — я пожала плечами. — Он мой сын, Тома. И у него проблемы. Развод, ребёнок…
— У тебя тоже проблемы были, когда Николай умер, — перебила Тамара. — Но ты же не пошла командовать в чужом доме? Галя, он тебя как домработницу держит, а не как мать!
Эти слова больно ударили по сердцу — наверное, потому что были правдой. За последний месяц я действительно превратилась в прислугу при собственном сыне. Стирала его вещи, убирала за ним, терпела его приказной тон, его привычку всё решать за меня.
— Думаешь, он меня уважает за моё смирение? — продолжала Тамара. — Как бы не так! Чем больше ты прогибаешься, тем меньше в его глазах ты стоишь. Дети уважают родителей, когда те держат спину прямо. Запомни это.
— Мне страшно, Тома, — призналась я. — Вдруг он совсем уйдёт? Я же одна останусь.
— А сейчас ты не одна? — подруга накрыла мою руку своей, морщинистой и тёплой. — Ты уже одна, Галочка. Только не в своём доме, а в чужом. В своём собственном, но чужом. Понимаешь разницу?
Я молчала, потому что возразить было нечего. Слова Тамары, словно яркий луч, высветили то, что я старательно прятала от самой себя: я стала бояться собственного сына. Бояться его недовольства, его раздражения, его командирского тона.
