Несколько секунд он смотрел на меня так, словно видел впервые. Потом его лицо исказилось гримасой ярости:
— Ну и пожалуйста! Подавись своей квартирой! Можешь снова превратить её в музей старухи! А мы с Максимом уйдём — найдём место, где нас будут любить!
Он выскочил из кухни, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла. Я осталась сидеть, чувствуя, как дрожат руки и подкашиваются ноги. Но внутри, среди страха и боли, затеплилось что-то похожее на надежду.
Я защитила свой дом. Впервые за долгое время я почувствовала себя не вещью, не приложением к собственной квартире, а человеком. Со своими правами, своими границами. Сделала шаг, которого боялась больше всего на свете, — и выстояла.
Из комнаты доносился грохот — Андрей собирал вещи, что-то роняя и разбивая. Но даже этот шум казался мне сейчас музыкой свободы.
Они ушли в тот же вечер. Андрей швырял вещи в чемоданы, бормоча проклятия, а Максим следовал за ним с испуганным лицом, не понимая, что происходит. Мой внук обернулся на пороге, помахал рукой, но заговорить с бабушкой не решился — видел состояние отца. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что старая люстра качнулась под потолком.
А потом наступила тишина.
Я сидела в кресле, не включая света, и слушала, как замирают шаги на лестнице, как заводится машина во дворе, как она уезжает, унося моего сына и внука. Казалось, я должна плакать, но слёз не было. Только оглушительная пустота внутри.
Я победила? Или проиграла? В тот момент я не знала.
Утро застало меня на том же месте — я так и просидела всю ночь в кресле, проваливаясь в тяжёлую дрёму. Солнечный луч скользнул по лицу, и я наконец поднялась. Ноги затекли, спина болела, но нужно было двигаться.
Квартира казалась чужой. Опустевшей. Словно не я жила здесь все эти годы, а кто-то другой, и этот другой тоже ушёл, оставив после себя только гулкое эхо. В кухне стояла недопитая чашка чая Максима — с забавным отпечатком маленьких губ на краю. В ванной висело влажное полотенце Андрея. В коридоре — пара мужских носков, которые сын впопыхах не заметил.
Я застыла посреди гостиной, не зная, что делать дальше. В голове крутились обрывки мыслей: «Как он там? Нашёл, где переночевать? Максиму в школу сегодня. У него с собой тёплая куртка?» Материнское сердце не переставало болеть, несмотря на всю решимость и гнев.
К вечеру ноги сами принесли меня к двери сыновней комнаты. Той самой, где раньше была моя спальня. Открыв дверь, я замерла на пороге. Компьютер стоял на столе, провода змеились по полу. Новые стеллажи с деловыми папками. Широкая кровать, заправленная казённым, гостиничным способом.
Ни следа моих вещей. Комода по-прежнему нигде не было видно. Значит, Андрей не солгал — выбросил, избавился, как от ненужного хлама.
Я опустилась на край кровати и наконец разрыдалась. Оплакивала не уход сына — я знала, что рано или поздно он вернётся, хотя бы навестить мать. Я оплакивала свои воспоминания, свои сокровища, которые уже не вернуть.
