Теперь он стоял в моей восстановленной спальне. Я заново собирала свои сокровища — искала старые фотографии у знакомых, распечатывала копии из семейного архива, который когда-то отправила в электронном виде племяннице. В ящиках комода появлялись новые письма — от внука, от дальних родственников, с которыми я восстановила связь. Новая жизнь, построенная на фундаменте старой.
— Галя, а помнишь того инженера, что на прошлом занятии с тобой танцевал? — лукаво улыбнулась Тамара. — Так вот, он спрашивал о тебе у руководителя кружка.
— Перестань, — я отмахнулась, но почувствовала, как теплеет лицо. — Какие в нашем возрасте ухажёры?
— А что такого? — Валя подхватила меня под руку. — Жизнь-то продолжается. Имеем право на счастье.
Да, именно так. Имеем право на счастье. Не потому, что заслужили, а просто потому, что живы. Это право я когда-то отдала своему сыну — добровольно, думая, что так будет правильно. Но, отказываясь от собственного счастья, я не делала счастливее его. Напротив — превращала сына в тирана, а сама становилась жертвой.
У дверей Дома культуры я на миг остановилась, вдохнула полной грудью весенний воздух. Мне шестьдесят три, и моя жизнь только начинается. Странная мысль. Но такая правильная.
Звонок в дверь раздался, когда я заваривала утренний чай. Открыв, я замерла — на пороге стоял Андрей с букетом гвоздик. Мы не виделись почти полгода.
— Привет, мам, — он переминался с ноги на ногу, будто мальчишка, а не сорокалетний мужчина.
Я молча отступила, пропуская его. Он осторожно прошёл в прихожую, принюхался:
— Ванилью пахнет… Булочки печёшь?
— С корицей, — кивнула я. — Будешь?
На кухне было неловко. Андрей сидел напротив, вертел в руках чашку, исподлобья поглядывал на меня.
— Хорошо выглядишь, — наконец сказал он. — Моложе стала.
— Танцами занимаюсь, — я пожала плечами. — И вообще, жизнь наладилась.
Он поставил чашку, нервно облизнул губы:
— Мам, я… извиниться пришёл. Ты была права тогда. Я вёл себя отвратительно.
Я молчала, давая ему выговориться.
— Эти месяцы будто в школу жизни попал, — Андрей грустно усмехнулся. — Готовка, стирка, Максимка… Только теперь понял, как ты для меня старалась. А я…
Он полез в карман, достал конверт:
— Вот, нашёл твои фотографии. И письма папины. Я не выбросил, только сложил… хотел сюрприз сделать, отреставрировать всё. Прости.
Я взяла конверт дрожащими руками. Родные лица на выцветших снимках. Колины почерк на пожелтевших страницах. Моё прошлое, которое я считала потерянным.
— Спасибо, — только и смогла вымолвить.
— У тебя теперь всё… по-другому, — Андрей оглядел кухню. — Красиво. По-твоему.
— Да, я кое-что поменяла, — я улыбнулась. — Нам, старикам, тоже перемены полезны.
— Какая ты старуха! — он фыркнул. — Фору молодым дашь.
Мы проговорили ещё час — о нём, о Максиме, о новой работе. Потом он засобирался:
— Мне пора. Максим ждёт.
У двери он вдруг обернулся:
— Мам, может, пустишь нас обратно? Временно, пока я на ноги не встану?
Я подошла, взяла его за руки:
