Потом медленно нажала: перевод на вклад — накопительный счёт. Назначение: квартира.
Для себя. Только для себя.
Утром раздался звонок.
— Ну ты и сволочь, — сказала Валентина Николаевна с ледяным спокойствием. — Надеюсь, ты довольна. Семью разрушила. Брата под откос пустила. Надеюсь, квартира тебе заменит совесть.
— Очень надеюсь, — тихо ответила Алена и повесила трубку.
Она дрожала. От страха, от злости, от усталости. Села на подоконник, где вчера ещё стояла сушка с бельём, и впервые за долгое время — заплакала.
Но не от бессилия. А от освобождения.
— Дим, ну, а если бы это тебе оставили? — Алена сидела на кухне, уставившись в кружку с кофе, как в хрустальный шар. — Ты бы тоже пошёл квартиру брату покупать?
— Ну конечно, Алена! — раздражённо ответил он, влетая в квартиру с пакетом молока. — Это ж мой брат! Он всю жизнь с родителями мотался, потом с детьми — впритык, впритык! Им тяжело! А у нас что, крыша не течёт, тараканы не ходят?
— У нас, если ты не заметил, даже своя комната — уже праздник, — сквозь зубы ответила она. — Может, ещё и дачу им подарим? А нам, так и быть, старую сковородку оставят, по доброте.
Он молчал. Виновато. Но видно было — под кожей всё шевелится, давит. Не своим живёт, не своими мыслями.
— Слушай, ну ты же понимаешь, — начал он, подвинув кружку. — Это ненадолго. Мы поможем им — и всё. А потом я получу повышение, мы возьмём ипотеку, добавим оставшиеся деньги и…
— А если ты не получишь? — перебила она. — А если Николай потом снова попросит? А если твоя мама решит, что ей теперь по заслугам — «хоть на старости-то лет нормально пожить»? Ты всем будешь объяснять, что «мы просто помогаем»?
— Алена, хватит. Ты ведёшь себя, как жадная… — Он осёкся.
Она медленно поднялась. Медленно поставила кружку в раковину. Медленно вытерла руки.
— Скажи это ещё раз. Полным. Предложением.
— Я не хотел… — начал он. — Просто ты сейчас вся какая-то… не моя.
— Вот в этом, Димочка, ты прав на сто процентов.
Свекровь перешла в наступление. По расписанию — утром звонок, вечером визит. Алена уже шутила про неё: «Хуже только курьер, который всё время с чужим заказом».
— У вас же всё равно пока детей нет, — вбросила Валентина Николаевна, снимая пальто и заодно моральные тормоза. — Что вам эта квартира? У них же трое! Один младший только родился!
— Давайте сразу, — вздохнула Алена, разливая чай. — Я плохая. Бессердечная. Эгоистка. Карьера важнее семьи. Подумаешь, дети где-то живут без люстры — страшная трагедия. Можно я в туалет схожу до допроса с обвинением?
— Я всё понимаю, — сказала та, криво улыбаясь. — Но, знаешь, в семье так не делают. У нас, например, всегда друг за друга. А ты…
— А я — не из «у вас». Я — из себя, — спокойно ответила Алена. — И жертвовать десятью миллионами ради того, чтобы все на мне ездили — не входит в мои планы. Я не мать Тереза. У той, кстати, даже детей не было.
— Димка из-за тебя спать не может! Сидит, мается! — вскинулась свекровь. — В семье надо быть гибкой. Уметь уступать! Ты ж как камень! Стоишь и не сдвинешь!
