— Сложно — это когда человек болен или в другом городе. А у тебя что — просто удобно иметь несколько вариантов?
— Не несколько. Но… я же не обещал тебе ничего конкретного.
Вот оно. Честность, которой мне так не хватало все эти месяцы. Горькая, но честность.
— Знаешь, — встала я, — спасибо за откровенность. Правда спасибо. Наконец-то я понимаю, где стою.
— Вера, давай поговорим нормально…
— Мы уже поговорили. Кофе выключи, а то убежит.
Он так и стоял у плиты, когда я ушла в комнату собирать его вещи. Их оказалось на удивление мало — зубная щетка, футболка, носки. Как будто он и не собирался задерживаться надолго.
Плес. Белое безмолвие
Я уехала в Плес в тот же день. Просто села в машину и поехала — без планов, без бронирования гостиницы, без теплых вещей. Хотелось быть где-то далеко от этой кухни, где еще витал запах его одеколона, от спальни, где на подушке остались чужие волосы.
В Плесе было тихо и снежно. Я сняла комнату в доме у пожилой женщины рядом с Волгой, купила в магазине холст, краски и кисти. Первый раз за много лет — не для реставрации, а для себя.
Первые три дня только ходила по набережной и смотрела на реку. Лед еще не встал, вода была темной и спокойной. Туристов почти не было — не сезон. Только местные жители и редкие художники, которые, как и я, искали в этой тишине что-то свое.
— Писать будете? — спросила хозяйка дома, Анна Петровна, подавая чай с вареньем.
— Не знаю. Хочется, но не знаю что.
— А вы не думайте. Руки сами знают.
На четвертый день я поставила мольберт на берегу. Холст был белым, как этот февральский день. Я смотрела на него и не знала, с чего начать. Раньше всегда была задача — восстановить, воссоздать, вернуть изначальный вид. А тут нужно было создать что-то свое. Что именно?
Первая линия появилась сама собой. Горизонт. Потом небо — не просто серое, а сложное, с оттенками жемчуга и серебра. Потом вода — темная, но живая. И снег на берегу — не белый, а голубоватый, розоватый на закате.
Я писала и плакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы сами лились, а рука двигалась по холсту. Писала и понимала: вот оно, то, что я искала все эти месяцы. Не любовь к кому-то, а любовь к самой жизни. К этому моменту, к этому свету, к этой тишине.
— Красиво получается, — сказал кто-то за спиной.
Обернулась — мужчина лет шестидесяти в дорогом пальто, с тростью.
— Вы художник? — спросила.
— Коллекционер. А вы — настоящий художник. Это видно.
— Нет, — он покачал головой, — вы художник. Реставраторы копируют, а вы создаете. Эта картина живая.
Живая… Да, именно так я и чувствовала. Впервые за много лет что-то живое выходило из-под моей кисти.
— Если решите продать — вот моя карточка, — протянул он визитку. — У меня галерея в Москве.
Вечером, в своей комнатке, я смотрела на почти готовую картину и думала об Андрее. Странно, но злости не было. Была благодарность. Если бы не эта история, не эта боль, я бы никогда не приехала сюда. Никогда не взяла бы кисть в руки для себя.
