Марина остановилась в прихожей, опустив сумку на пол. Там, где всегда лежала её коричневая папка с документами, было пусто. Только пыльный след на полке да старый шарф, который она давно забыла снять.
— Мам, где мои бумаги? — крикнула она, стягивая промокшие от дождя сапоги.
Из кухни донеслось мерное позвякивание ложечки о стакан. Мать помешивала чай неторопливо, словно время остановилось именно для этого ритуала.
— Убрала к Севе, — сказала она, не поднимая глаз. — У него в шкафу сухо. Там не промокнет.
Марина замерла на пороге кухни. Мать сидела за столом в своём старом синем халате, тот самый, который носила ещё десять лет назад. Седые волосы были аккуратно собраны в пучок, как всегда. Обычный вечер, обычная мать, обычные слова.
— Мои документы лежали в моей папке на моей полке, — медленно проговорила Марина.
— Ну и что? — Мать наконец подняла на неё взгляд. — Мы же всегда жили всем вместе. Зачем эти разделения?
Что-то сжалось в груди, знакомое и противное. Марина прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Не от дождя — от этого ощущения, что её опять стёрли. Как резинкой. Аккуратно, без злого умысла, просто потому что так удобнее.
— Я просила не трогать мои вещи, — сказала она тихо.
— Ах, Маринка, — мать махнула рукой. — Ну что ты как маленькая? Документы — это документы. Где лежат, какая разница?
Марина молчала. Говорить было бесполезно. Мать никогда не поймёт, что значит вернуться домой и не найти своих вещей на своём месте. Не поймёт, что документы — это не просто бумажки. Это её жизнь, её работа, её границы.
— Я иду к себе, — буркнула она и направилась в коридор.
— Ужинать будешь? — крикнула мать ей вслед.
Марина не ответила. В её комнате было темно и холодно. Она включила свет и села на кровать, глядя на пустую полку. Тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет она живёт в этой квартире, и до сих пор у неё нет права на собственную папку с документами.
За окном выл ветер, швыряя снег в стекло. Марина сидела за столом, склонившись над плащаницей. Тонкая игла скользила по ткани, оставляя за собой нить цвета старого золота. Лик Христа постепенно обретал черты под её пальцами — скорбные, но умиротворённые.
Два часа ночи. В квартире царила тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на кухне и скрипом её стула. Мать и Сева давно спали, а Марина работала. Как обычно. Как всегда.
Игла вонзилась в палец, и капля крови упала на белую ткань. Марина торопливо промокнула её платком, но пятнышко осталось. Маленькое, почти незаметное, но оно было там. Как всё в её жизни — с изъяном, с болью.
Она отложила пяльцы и потёрла уставшие глаза. Воспоминания нахлынули сами собой, как всегда в эти тихие ночные часы. Ей было лет семь, может восемь. Сева болел — опять. Высокая температура, мать металась по квартире с лекарствами, а Марина сидела в углу и старалась не дышать. Не мешать. Не существовать.
— Маринка, иди поиграй в своей комнате, — шептала мать тогда. — Тихо, понимаешь? Севочка спит.
