И она шла. Играла молча, читала, рисовала — всё молча. Научилась быть невидимой. Научилась не мешать. Научилась растворяться в воздухе, когда это было нужно.
А потом Сева вырос, поправился, стал здоровым и крепким. Но привычка осталась. У всех. Марина — это та, которая не мешает. Которая всегда рядом, но никогда не на первом месте. Которая поймёт, простит, уступит.
Она снова взялась за иглу. Золотые нити переплетались на чёрной ткани, создавая узор, который существовал только в её голове. Никто не говорил ей, как вышивать. Никто не стоял над душой. Здесь, в этой работе, она была свободна.
Плащаница — это покрывало для плащаницы Христа. Символ страданий, но и воскресения. Марина вышивала её уже третий месяц, и с каждым стежком что-то менялось внутри неё. Словно она зашивала не только узор, но и свои раны. Старые, глубокие, кровоточащие.
За окном метель стихала. Скоро рассвет. Скоро проснётся мать, потом Сева. Начнётся обычный день с обычными словами, обычными обидами, обычным ощущением, что её нет. Что она — просто функция в этом доме. Удобная, привычная, но не человек.
Марина посмотрела на плащаницу. Лик Христа смотрел на неё с ткани, и в его глазах было что-то, чего она не могла назвать. Понимание? Сострадание? Или просто усталость от бесконечных страданий?
Она аккуратно сложила работу и спрятала в ящик стола. Завтра будет новый день. Может быть, в нём что-то изменится. А может быть, нет.
Марина толкнула дверь своей комнаты и замерла на пороге. Сева сидел на её кровати, держа в руках её старую записную книжку. Ту самую, зелёную, с потрёпанными краями, куда она записывала свои мысли, стихи, которые никому не показывала.
— Что ты делаешь? — Голос у неё был хриплый от неожиданности.
Сева вздрогнул и быстро захлопнул книжку, но руки его дрожали.
— Я… я просто… — он запнулся, глядя на неё виноватыми глазами. — Искал ручку.
— В моей записной книжке?
— Она лежала на столе, — пробормотал он. — Я не думал, что ты… Ты же не писала давно.
Марина подошла ближе. Сева выглядел растерянным, как мальчишка, которого поймали на краже варенья. Волосы растрёпаны, рубашка мятая. Ему было тридцать пять, но в этот момент он казался подростком.
— Не писала? — переспросила она, протягивая руку. — Откуда ты знаешь?
Он неохотно отдал книжку. Марина прижала её к груди, чувствуя, как колотится сердце. Эта книжка была её тайной. Её единственным местом, где она могла быть собой. Где записывала то, что думала на самом деле, а не то, что от неё ждали.
— Я не хотел читать, — сказал Сева тихо. — Просто… просто хотел понять, о чём ты думаешь. Ты стала такая… другая. Молчишь всё время.
Марина села на стул напротив него. Руки её всё ещё дрожали от злости и стыда. Стыда за то, что её самые сокровенные мысли кто-то читал. Что её внутренний мир стал предметом чужого любопытства.
— Я молчу, потому что нечего сказать, — ответила она. — Вернее, есть что сказать, но никто не слушает.
