Дети выбежали ко мне, как всегда радостные. Маша что-то оживленно рассказывала про поделку, Илья дергал меня за руку, требуя мороженого. Их обычная беззаботность резанула по сердцу — они даже не подозревали, что происходит.
— Мам, а папа когда придет? — вдруг спросила Маша, пока мы ждали такси. — Он обещал мне новую куклу.
— Папа… сейчас очень занят. Но скоро обязательно увидится с тобой.
— А бабушка Люда сказала, что ты не пускаешь нас к папе, — продолжала дочь, и у меня похолодело внутри. — Она вчера звонила в садик, разговаривала с Татьяной Викторовной.
Так. Значит, они уже начали обрабатывать детей через воспитателей. Я наклонилась к Маше, стараясь говорить спокойно.
— Бабушка ошиблась. Просто сейчас у нас с папой… взрослые дела. Но мы оба вас очень любим.
Такси подъехало, и разговор прервался. Но я уже понимала — нужно срочно действовать.
Дома, уложив детей спать, я позвонила Ольге. Та выслушала меня, потом долго молчала.
— Это серьезнее, чем я думала, — наконец сказала она. — Они готовят почву, чтобы оспорить твою адекватность как матери. Нам нужно:
1. Завтра же пойти к детскому психологу — пусть даст заключение о состоянии детей и твоих с ними отношений.
2. Поговорить с воспитателями — зафиксировать факт звонка свекрови.
3. Подать ходатайство о запрете отцу и его родне приближаться к детям до суда.
Я записывала все ее рекомендации, когда в дверь раздался стук. Неожиданный, резкий. Я подошла к глазку — на площадке стоял Дмитрий. Без адвокатов, один. И выглядел он… странно. Бледный, с красными глазами.
— Алина, открой. Надо поговорить, — его голос звучал хрипло.
Я вспомнила совет Ольги — никаких контактов без свидетелей. Но диктофон в кармане был включен.
— Мы можем поговорить через дверь, — ответила я.
— Черт возьми, открой! — он ударил кулаком в дверь, и я отпрянула. — Я имею право видеть своих детей!
— Не в таком состоянии, — твердо сказала я. — Ты пьян.
За дверью наступила тишина. Потом раздался глухой стон, и что-то тяжелое рухнуло на пол. Через глазок я увидела, как Дима оседает на пол, прислонившись к стене.
— Они… они все испортили, — он говорил с трудом, слова путались. — Мама… эта чертова дача… Я не хотел этого…
Я стояла, прижав ладонь ко рту. Часть меня рвалась открыть дверь, другая — умнее — удерживала на месте.
— Дима, иди домой. Завтра, когда протрезвеешь, можешь прийти с адвокатом. Но детей ты сегодня не увидишь.
Он поднял на дверь мутный взгляд.
— Ты… ты все испортила. Если бы просто извинилась… Все могло быть по-другому…
Я выключила диктофон. Эти слова мне не нужно было записывать. Они навсегда врезались в память.
Через десять минут он ушел. Я наблюдала через окно, как он шатается к машине. Потом позвонила его лучшему другу — пусть убедится, что Дима не сядет за руль в таком состоянии.
Потом опустилась на пол в прихожей и наконец разрешила себе заплакать. Тихими, беззвучными слезами, чтобы не разбудить детей. Чтобы они не увидели, как рушится мир, который мы с их отцом строили столько лет.
