Он бросил трубку на диван. Его руки дрожали. Мы стояли молча, глядя друг на друга.
— Прости… — наконец прошептал он. — Прости, что не понял этого раньше.
Я не смогла сдержаться — бросилась к нему, обняла крепко-крепко. Его сердце бешено колотилось под моей щекой.
— Мы… мы починим альбом, — пробормотал он мне в волосы. — Напечатаем новые фото. Лучше прежних.
Я кивнула, не отпуская его. За окном взошло солнце, осветив наш разрушенный и снова собираемый мир.
Но я знала — это только начало долгого пути. Где-то в гостинице закипал новый скандал. Где-то тётя Люба уже звонила всем соседям с новостями. А у нас… у нас было это хрупкое утро. И выбор, который мы наконец сделали.
Прошла неделя. Семь дней странной, зыбкой тишины. Телефон Сергея молчал — ни звонков от свекрови, ни сообщений от Иры. Казалось, они исчезли из нашей жизни. Но это затишье было обманчивым — я чувствовала это каждой клеточкой.
В субботу утром мы завтракали на кухне, когда в дверь позвонили. Не тот резкий, настойчивый звонок, что был раньше, а робкий, короткий гудок.
— Кому бы в такую рань? — пробормотал Сергей, идя открывать.
Я осталась допивать кофе, но услышала его удивлённое:
Выглянув в коридор, я увидела свекра. Николай Иванович стоял, сжимая в руках шляпу, его обычно подтянутая фигура выглядела ссутулившейся.
— Можно войти? — спросил он тихо, не поднимая глаз.
Я кивнула, приглашая на кухню. Он шаркающей походкой прошёл за стол, но не сел, а продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.
— Кофе будете? — предложила я.
— Нет, спасибо… — он глубоко вздохнул. — Я пришёл… поговорить.
Сергей налил отцу стакан воды. Рука его дрожала, и вода расплёскивалась по столу.
— Мама прислала тебя? — спросил он напряжённо.
Николай Иванович покачал головой:
— Твоя мать… — он замялся, подбирая слова, — она сейчас не в себе. Неделю не выходит из комнаты. Ира её подливает… Но я пришёл сам.
Он вдруг поднял на меня глаза, и я увидела в них неожиданное понимание:
— Простите, дочка… Мы с Марьей Ивановной… мы неправильно вас воспитали. Слишком баловали. Теперь она думает, что весь мир должен перед ней на коленях ползать.
— Пап… Ты это серьёзно?
Старик тяжело опустился на стул:
— Сын, я прожил с ней сорок лет. Сорок лет ходил по струнке. Но то, что она устроила… — он указал на свадебный альбом, который мы так и не починили, — это уже слишком.
В комнате повисло молчание. Я наблюдала, как Сергей смотрит на отца — будто видит его впервые. Его губы дрожали.
— Почему… почему ты раньше ничего не говорил?
Николай Иванович горько усмехнулся:
— А кто бы меня слушал? Ты её золотой мальчик. Она всегда решала за всех. Но теперь… — он достал из кармана конверт, — теперь я решил сам.
Сергей взял конверт дрожащими руками. Внутри лежало заявление о разводе, уже подписанное свекровью.
— Она… она хочет развестись? — прошептал он.
— Нет, — старик покачал головой. — Это я подал. Вчера. Хватит.
Я осторожно присела рядом, положив руку на плечо свекра. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Николай Иванович… вам некуда идти?
