Я выиграла этот раунд. Не криком, не истерикой. Холодными, неудобными вопросами и железной логикой. И вид их поражения был сладок.
Тишина в кухне была оглушительной. Она длилась несколько секунд, которые показались вечностью. Даже закипающий чайник на плите вдруг смолк, выключившись щелчком терморегулятора.
Первой очнулась Светлана Петровна. Ее лицо из бледного стало багровым. Она медленно поднялась из-за стола, и ее стул с грохотом отъехал назад.
— Как… — ее голос был хриплым, едва слышным шепотом, полным непередаваемой ненависти. — Как ты посмела?
Она не ждала ответа. Ее шепот перешел в оглушительный крик, от которого задребезжала посуда в шкафу.
— Ты! Ты разрушила все! Ты втравила сына против матери! Ты нас обокрала! Эти деньги были нужны моим детям! Моим кровным! А ты… ты…
Она задыхалась, ища слова. Ирина и Сергей молчали, потупив взгляды. Их мать проигрывала битву, и они не знали, как себя вести.
— Ты ядовитая змея! — выдохнула она наконец, тыча в меня дрожащим пальцем. — Мы приняли тебя в семью, а ты… ты гадишь нам под порог! Ты поссорила меня с сыном! Я тебя на порог больше не пущу! Забудь дорогу в наш дом! И детей своих никогда не видать!
Это была ее последняя, отчаянная попытка ранить меня больнее. Угроза разлучить с будущими детьми, которых у нас еще не было. От этого абсурда у меня даже не дрогнул ни один мускул. Я продолжала смотреть на нее спокойно, почти с любопытством.
Она схватила свое пальто с вешалки, скомкала его в руках и, не одеваясь, бросилась к выходу.
— Мама, подожди! — крикнул ей вдогонку Алексей, но его голос прозвучал жалко и неубедительно.
Ирина и Сергей, не глядя ни на кого, поспешили за ней, как преданные пажи. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что по стенам побежали трещинки штукатурки.
И снова наступила тишина. Густая, тяжелая, как сироп.
Алексей стоял посреди прихожей, спиной ко мне, и смотрел на захлопнутую дверь. Его плечи были ссутулены. Он обернулся. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. В них не было злости на меня. Там была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и… обида. Обида на меня.
— Довольна? — прошептал он. — Довольна тем, что ты сделала?
Он не кричал. Его тихий, безнадежный голос был страшнее любого крика.
— Ты унизила ее. При всех. Ты выставила мою семью идиотами. Ты могла просто сказать «нет», но нет… тебе надо было устроить этот цирк!
Я молчала. Что я могла сказать? Что это она начала? Что это была самооборона? Он бы не понял. Для него мир делился на «мама ругается» и «мама не ругается». Сейчас она ругалась, и виновата в этом была я.
— Она же теперь меня на части порвет, — он провел рукой по лицу. — Она не будет звонить месяцами. А потом придет и будет припоминать это каждый день. Каждый божий день, Катя! Ты понимаешь?
— Я понимаю, что ты беспокоишься только о своем спокойствии, — наконец сказала я. Мой голос звучал ровно, без эмоций. — А о моем никто не побеспокоился. Никто. Ни твоя мать, ни ты.
— Я что, не защищал тебя? — в его голосе прозвучали нотки искреннего недоумения.
