— Я… я не хотела верить… Говорила ему, ругалась… — она замолчала, потом вдруг подняла на Надю полные слёз глаза. — Но он же мой сын! Единственный! Я не могла его бросить! А ты… ты могла. Ты была ему ничем, а бросила его в беде! И из-за тебя теперь я останусь на улице!
Гнев, старый и горький, поднялся в Наде комом к горлу.
— Я была ему женой! А вы своей слепой любовью и постоянным покрывательством его и убили, как человека! Вы всегда знали, что он врун и мот! Но для вас он всегда был бедным мальчиком, которого все обижают! Вы сами вырастили это чудовище! А теперь пришли ко мне с претензиями?
— А что мне было делать? — взвыла Людмила Петровна. — Отречься от него? Выгнать? Ты легко рассуждаешь, у тебя своей квартиры не отнимут! Ты сытая и довольная, в своей новой жизни! А я… я старая женщина… Куда я пойду?
Она разрыдалась. Настоящими, горькими, беспомощными слезами старого человека. Она стояла в прихожей Надиной квартиры, трясясь от рыданий, и была жалка до противного.
Надя наблюдала за этой сценой со странным спокойствием. Всё, что происходило последние недели, все оскорбления, вся грязь — всё это оказалось большой ложью, прикрывающей мелкий, трусливый эгоизм.
— Ваши проблемы меня больше не касаются, Людмила Петровна, — сказала Надя тихим, но чётким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Вы сделали свой выбор. Теперь живите с его последствиями.
Она открыла дверь. Свежий воздух с лестничной клетки ворвался в прихожую.
— Выйдите, пожалуйста.
Людмила Петровна перестала плакать. Она подняла на Надю опухшее от слёз лицо. В её глазах не осталось ни мольбы, ни злости. Только пустота.
— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо.
Она вышла на площадку, не оглядываясь. Надя закрыла дверь. Она не стала смотреть в глазок. Она слышала, как медленные, тяжёлые шаги спускаются по лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда.
В квартире снова воцарилась тишина. Но на этот раз она была окончательной. Враг был не побеждён. Он был просто… разоблачён. И в своём ничтожестве он был уже не страшен.
Надя подошла к окну. Через минуту она увидела, как из подъезда выходит маленькая, сгорбленная фигурка в неопрятном пальто и медленно, не разбирая дороги, бредёт по улице. Просто шла, куда глаза глядят.
И Надя вдруг поняла, что больше не чувствует ни гнева, ни ненависти. Только огромную, всепоглощающую усталость. Война, наконец, закончилась. Не громкой победой, а тихим, горьким прозрением.
Прошло два месяца. Два месяца тишины. На первых порах Надя жила в напряжённом ожидании, что вот-вот раздастся звонок или новый скандал. Но ничего не происходило. Телефон молчал. Дверь в квартиру оставалась закрытой для незваных гостей.
Она выполнила своё обещание Андрею Петровичу. Скандалов на работе больше не было. Коллеги сначала смотрели на неё с любопытством, но постепенно всё вернулось в обычную колею. Планерки, отчёты, кофе в обеденный перерыв. Жизнь брала своё.
