—Сынок, я же мать. Я тебя рожала, растила. Неужели я могу пожелать тебе чего-то плохого? Мы бы все вернули. А она… она тебя против меня настроила. И ты молчишь. Ты смотришь, как твою мать унижают, и молчишь.
Алексей поднял на Марию взгляд. В его глазах была мука и растерянность. Он видел ее слезы, видел ее отчаяние, но над ним довлел тяжелый, властный взгляд матери.
— Маш… Может, просто извинишься? — тихо, почти неслышно, выдохнул он. — Чтобы не было ссоры? Ну, для примирения?
В этих словах прозвучал приговор. Мария вытерла слезы тыльной стороной ладони. Вдруг внутри нее все утихло. Боль, обида, злость — все сменилось холодной, кристальной ясностью. Она посмотрела на мужа, на его согнутую в покорном ожидании фигуру, на двух женщин на диване, смотрящих на нее с презрительным торжеством.
Она больше не сказала ни слова. Развернулась и медленно, очень медленно, пошла на кухню, оставив их в гостиной — свою семью и своих судей. Щелчок замка в спальне детей, куда она зашла, прозвучал как точка в этом разговоре. Точка, за которой начиналось что-то совсем другое.
Дверь в детскую тихо щелкнула, отгораживая Марию от гулких голосов в гостиной. Она прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыв глаза. Воздух здесь пахло иначе — детским мылом, мягким ароматом постельного белья и безмятежным сном. Двое ее малышей, семилетняя Соня и пятилетний Егор, мирно спали, укрытые одним одеялом. Лицо Сони было безмятежным, а Егор сжимал в руке плюшевого медвежонка.
Глядя на них, Мария чувствовала, как ледяная пустота внутри начинает заполняться жгучей, щемящей болью. Слова свекрови и Ирины, как отравленные иглы, впивались в самое сердце, оживляя старые, не зажившие раны. Она медленно опустилась на корточки, обхватив колени руками, и позволила памяти выхватывать из прошлого самые горькие моменты.
Перед глазами встал тот день, когда Соне не было и года. Людмила Петровна пришла в гости без предупреждения. Мария, измотанная бессонными ночами, пыталась укачать дочь.
—Ты ее неправильно держишь, — раздался тогда властный голос свекрови. — Ты ей все позвонки сломаешь. Дай мне.
Она буквально выхватила ребенка из рук Марии.Соня, почувствовав чужой запах и жесткие руки, залилась истошным плачем.
—Видишь? — с торжеством сказала Людмила Петровна. — Она у тебя плачет, а у бабушки будет спокойная. Ты с детьми не умеешь обращаться.
Другой эпизод всплыл, яркий и до сих пор болезненный. Их первая общая собака, лабрадор по кличке Граф. Они взяли его еще до рождения детей, душа в нем не чаяли. Как-то раз, вернувшись из отпуска, они обнаружили, что Графа нет дома.
—А я его отдала, — спокойно сообщила Людмила Петровна по телефону. — У вас же скоро ребенок родится. Шерсть везде, линяет. Вам это не нужно. Я пристроила его в хорошие руки, в частный дом.
Алексей тогда долго злился, но в итоге лишь развел руками: «Что теперь поделаешь? Она же хотела как лучше». Мария же плакала в подушку несколько ночей подряд, чувствуя себя преданной и бесправной в собственном доме.
