Будильник прозвенел в 6:30, как звенел все последние двадцать три года. Резкий звук разорвал вязкую тишину спальни, и Ирина по старой привычке протянула руку к другой половине кровати.
Пусто. Холодная, аккуратно застеленная половина, на которой уже десятый месяц подряд никто не спал.
Ирина несколько секунд смотрела на безупречно ровную подушку, потом резко выключила будильник и села на кровати, обхватив голову руками. Когда‑то в это время Андрей ворчал, что «опять на работу как на каторгу», тянул одеяло на себя и, щурясь, улыбался ей. Теперь там было только молчание.
На тумбочке лежала потёртая фотография — они вдвоём на море, ей там тридцать два, ему тридцать пять. Андрей, загорелый и ухмыляющийся, обнимает её за плечи, она стесняется камеры и всё равно светится. Ирина взяла фото, посмотрела пару секунд и поставила в ящик. Сколько можно жить прошлым?
Она встала, накинула старый махровый халат, который давно потерял форму, и пошла на кухню. Навстречу ей, как всегда, важно вышагивая, появился рыжий кот.
— Доброе утро, Марсик, — вздохнула Ирина. — Хоть кто‑то в этом доме рад новому дню.
Кот потёрся о её ноги, замурлыкал и принялся требовательно мяукать у пустой миски. Ирина засыпала корм, поставила миску на пол и только потом включила чайник. В окно сочился серый ноябрьский свет; редкий дождь стучал по подоконнику. В пятидесятидвухлетнем теле всё ныло — то ли от усталости, то ли от погоды.
Год назад в это же время она варила две порции каши, гладила рубашку Андрею и мысленно перебирала список дел: купить продукты, оплатить коммуналку, забежать в аптеку. Сейчас список был проще: дожить до вечера и не разреветься в коридоре поликлиники, где она так и числилась бухгалтером на полставки.
Уход Андрея не был громким скандалом. Не было битья посуды, криков, истерик. Было тихое, почти деловое объявление за вечерним чаем:
— Ира, нам надо серьёзно поговорить.
Он не смотрел ей в глаза, перекатывал чашку в руках.
— Я влюбился, — сказал он, словно признался, что купил новый галстук. — По‑настоящему. В Алину. Ей двадцать пять. Я… я впервые за много лет чувствую себя живым.
Ирина тогда не сразу даже поняла смысл сказанного.
— А мы что, мёртвые были? — спросила она глухо.
— Мы… — он поморщился. — Мы жили по инерции. Быт, кредиты, работа. Ты всё время в халате, вечно уставшая, тебе ничего не надо. А я хочу… жить, а не существовать.
Эта фраза врезалась в память. «Жить, а не существовать». Потом он собирал вещи, жалобно оправдываясь, что «так будет лучше для всех», что «они с Алиной всё равно помогут, если что». Забрал телевизор, новый ноутбук, часть техники с кухни, вынес их совместные сбережения с общего счёта — «я же больше зарабатывал, мне честно положено». Оставил ей трехкомнатную хрущёвку, старую мебель, кота и ворох неподписанных бумаг.
